На „послушаніи“ 1911 №5

From Niva
Jump to: navigation, search

На „послушаніи“.

Разсказъ Г. Т. Сѣверцева-Полилова.

I.

Угасалъ жаркій день. Озеро, точно большое застывшее стекло, недвижно лежало въ рамкѣ береговъ. „Солнечный берегъ“ еще купался въ золотѣ послѣднихъ лучей, тогда какъ противоположная сторона озера, засаженная густою щеткою еловаго бора, окутывалась дымкою лѣтнихъ сумерекъ.

Надъ тянувшейся подъ деревней Высокой низиной слабой дымкой поднималась роса.

Островокъ съ лежащей на немъ обителью былъ безмолвенъ, мракъ сгущался подъ сѣнью вѣковыхъ липъ его аллей. Высокая колокольня монастырской церкви, выглядывая сквозь зелень кустовъ и деревьевъ, густо затянувшихъ весь островокъ, яркимъ пятномъ отражалась въ водяномъ зеркалѣ. На „Солнечномъ берегу“ ровно разграненныя полоски хлѣбовъ отливали различными оттѣнками: блѣдная зелень льна изумрудомъ вкрапливалась между двумя изжелто-золотистыми полосами спѣющей ржи, бѣлый цвѣтъ гречихи узкой каймой бѣжалъ вдоль ярового поля, темная зелень картофельной ботвы ярко выдѣлялась среди остальныхъ посѣвовъ. Шахматная доска клевера, тимоѳея, экспарцета и вики уходила далеко-далеко по горѣ, вплоть до самыхъ строеній, еле замѣтныхъ съ озера.

На круто-завернутомъ колѣнѣ озера, ближе къ „Солнечному берегу“, чернѣла лодка, въ ней сидѣли два послушника, ловившіе рыбу.

Въ сѣтчатой кошевкѣ, привязанной къ кормѣ, плескалось нѣсколько красноперыхъ язей, серебристыхъ плотицъ и полосатыхъ окуней.

— Не пора ли намъ, Павлуша, кончать, рыба клевать перестала, — замѣтилъ, зѣвая, одинъ изъ рыболововъ, высокій, плотный молодой послушникъ съ небольшой рыжеватой бородкой и со слѣдами оспы на лицѣ.

И точно въ опроверженіе словъ говорившаго, поплавокъ его удочки судорожно задрожалъ и весь ушелъ въ воду.

Послушникъ порывисто выдернулъ удочку—на крючкѣ, извиваясь, затрепеталъ крупный окунь.

— Вотъ, видишь, еще какъ клюетъ-то!—сказалъ его товарищъ, небольшого роста блондинъ съ печальными глазами и слегка одутловатымъ лицомъ.

Съ колокольни островка прозвучалъ мѣрный ударъ колокола. Понамарь отбивалъ часы, звуки дрожали, расплывались въ недвижномъ воздухѣ и, не улетая далеко, гасли здѣсь же.

— Восемь!—изумленно сказалъ считавшій удары блондинъ:— поздно, нужно плыть, чтобы отецъ казначей еще не разсердился на насъ.

— Съ чего ему сердиться, ишь мы сколько для трапезы рыбы наловили!

Рыболовы вытащили камень, привязанный къ веревкѣ, служившій имъ вмѣсто якоря, и поплыли къ монастырю.

Въ тростникахъ, ближе къ берегу, около монастырской купальни, купалось нѣсколько монаховъ; длинноволосыя головы купающихся иноковъ виднѣлись на поверхности воды.

— Много ли нарыбачили?—послышался изъ воды басовой голосъ.

— Маху не дали, отецъ Зосима, — откликнулся высокій послушникъ, когда лодка проплывала камыши.

— Молодцы!—загрохоталъ іеродіаконъ, точно тюлень вспѣнивая воду, и, отдуваясь, подплылъ къ лодкѣ.

Около кормы вынырнула лысая голова о. Геронтія, недавно прибывшаго въ монастырь іеромонаха. Онъ пытливо осмотрѣлъ содержимое кошевки и даже приподнялъ ее немного изъ воды, чѣмъ встревожилъ заключенныхъ въ ней плѣнниковъ.

— Аки на озерѣ Генисаретскомъ мрежи полныя рыбы...—сказалъ онъ пискливымъ теноромъ и, повернувшись на спину, поплылъ къ берегу.

Лодка проскользнула мимо купающихся монаховъ и причалила къ пристани.

Послушники, захвативъ весла, уключины, удочки и кошевку съ рыбой, пошли къ монастырской оградѣ, пробираясь къ поварнѣ.

Солнце зашло, западъ залился румянцемъ, мало-помалу гаснувшимъ. Заиграли краски, янтарный отблескъ, пронизавшій двѣ застывшія въ небѣ тучки, смѣшался съ фіолетовымъ отливомъ заката, заблестѣлъ перламутромъ и растаялъ въ потемнѣвшей синевѣ неба.

Тонкая ткань надвигающейся ночи затрепетала въ воздухѣ и прозрачнымъ, точно эфиръ, росистымъ покрываломъ окутала недвижное озеро, примолкнувшій боръ и мирно засыпающій монастырь.

II.

Оба послушника, Павелъ и Константинъ, вошли въ пустую поварню.

Монахи, исполнявшіе должность кухарей, разошлись по келіямъ. Низенькая поварня дышала еще жаромъ неостывшей печи, пахло постными щами и перепрѣлой кашей.

— Ѣсть хочется,—проговорилъ тихо Константинъ.—Хлѣба раздобыть бы, гдѣ ужъ тутъ со щами ночью возиться. — Что жъ, можно, слетаю къ Андрону, ты вѣдь здѣсь еще по новинѣ, не знаешь, гдѣ хлѣбня. Пойдемъ вмѣстѣ, укажу.

Они снова выбрались на дворъ, притворивъ дверь келарни, и Константинъ, осторожно оглядываясь на окно кельи о. казначея, гдѣ еще былъ свѣтъ, повелъ своего новаго товарища къ маленькому домику, гдѣ помѣщалась хлѣбня.

— Андронъ еще не спитъ, тѣсто мѣситъ, — радостно шепнулъ онъ Павлу.

Изъ хлѣбни неслись глухіе стуки весла.

— Господи Іисусе Христе, Сыне Божій, помилуй насъ, грѣшныхъ!—нараспѣвъ проговорилъ Константинъ.

— Аминь!—звонко отозвался кто-то изъ хлѣбни, и послушники вошли въ нее.

Крѣпышъ среднихъ лѣтъ, съ большой черной бородой, съ быстрыми, точно жуки, бѣгающими глазами, не отрываясь отъ своей работы, посмотрѣлъ на вошедшихъ.

— Такъ и зналъ, что ты, Константинъ! Кто, окромя тебя, по ночамъ разгуливаетъ! Гулялъ бы одинъ, что другихъ-то вводить въ соблазнъ! — не то сурово, не то насмѣшливо замѣтилъ о. Андронъ.—Погоди, узнаетъ о. казначей о твоихъ гулянкахъ, научитъ тебя, какъ всему время знать.

— Да мы, о. Андронъ, по рыбному дѣлу запоздали, для братіи рыбу ловили...

Взоръ монаха смягчился, но привычка ворчать, хотя бы и не за дѣло, сказалась:

— До кой поры рыболовствомъ занимались, рыба-то все равно ужъ спитъ, а вы бродите!.. Что надо?—рѣзко перебилъ онъ самъ себя.

— Проголодались, къ вечерней трапезѣ не поспѣли, брюхо подвело, отрѣжь хлѣбца пожевать!

Андронъ на минуту оставилъ весло, досталъ изъ стола большой ножъ и, снявъ съ полки начатый коровай хлѣба, аккуратно отрѣзалъ два большіе ломтя хлѣба.

— Солонь тамъ, — указалъ онъ головой на темный конецъ стола и снова принялся за свое мѣсиво.

Весло въ сильныхъ рукахъ монаха запрыгало и загромыхало о деревянные бока полубочки.

— Ѣшьте скорѣе, да съ Богомъ ложитесь спать! — твердо сказалъ онъ послушникамъ, запирая за ними дверь.

Послѣдніе жили въ общей кельѣ съ нѣсколькими другими, но для порядка надъ молодежью съ ними спалъ одинъ изъ монаховъ. Надзоръ былъ не изъ строгихъ, и послушникамъ удавалось выбираться изъ кельи безъ спроса отца Іоны.

Константинъ находился въ обители около двухъ лѣтъ, онъ привыкъ здѣсь, въ міру у него никого не было. Крестьянскій парень, сирота, онъ съ малыхъ лѣтъ проживалъ въ монастыряхъ, научился въ нихъ и грамотѣ, зналъ церковную службу, какъ свои пять пальцевъ, раньше канонаршилъ, а когда голосъ переломился, и изъ звонкаго дисканта образовался небольшой первый басъ, онъ окончательно пристроился пѣвчимъ на клиросъ.

Пища въ монастырѣ не роскошная, но сытная, уголъ теплый, одежда готовая,—что же еще нужно крестьянскому парню, а особенно сиротѣ, не знавшему, гдѣ ему приклонить голову!

Совсѣмъ иначе обстояло дѣло съ его новымъ товарищемъ. Въ монастырѣ онъ находился только еще нѣсколько дней и „притекъ“ сюда въ обитель „не волею, а неволею“, какъ насмѣшливо замѣтилъ о. Геронтій.

Павелъ Невзоровъ былъ тоже изъ крестьянъ. Хорошо окончивъ сельскую школу и учительскую семинарію, онъ былъ назначенъ въ одномъ изъ большихъ селъ учителемъ въ церковно-приходской школѣ. Онъ оказался способнымъ учителемъ и успѣшно повелъ своихъ учениковъ, но „бѣсъ піянственный“, по выраженію того же о. Геронтія, попуталъ молодого педагога. Дошли слухи до отца благочиннаго, убѣдиться въ справедливости ихъ ему было не трудно, и въ результатѣ Павлу Невзорову, въ наказаніе за его слабость, было назначено тѣмъ же отцомъ благочиннымъ нести два года послушаніе въ отдаленномъ монастырѣ.

Особаго послушанія ему еще не было назначено настоятелемъ, временно онъ ходилъ пѣть на клиросъ съ Константиномъ.

III.

Изъ пяти послушниковъ въ кельѣ не было никого: душное низенькое помѣщеніе оглашали только громкій храпъ о. Іоны, монастырскаго рухляднаго, да дружное жужжаніе мухъ, несмотря на темноту, роями летавшихъ по комнатѣ.

Рука спавшаго монаха безсознательно сгоняла ихъ съ лица, но назойливыя крылатыя снова лѣзли въ его открытый ротъ, ползали по носу, по бородѣ, лакомясь крошками ужина, приставшими къ волосамъ.

Іона бормоталъ что-то во снѣ и тихо стоналъ.

— Ишь, наѣлся-то, брюхо лопнуть хочетъ! — съ завистью прошепталъ Константинъ, окидывая взглядомъ пустыя постели, — Петра, Алексѣя да Ваньку — Митькой звали! Поди, въ деревню убѣгли, тамъ до утрени и прошляндуются!

Павелъ невольно вздохнулъ.

— Папиросочкой бы затянуться...

— Чего тутъ папиросочка, айда въ деревню, тамъ и живительнаго зелья поднайдемъ!

— Боязно, я вновѣ, какъ бы отцы не узнали...

— Кому узнавать-то? Настоятель „ветхъ деньми“, до утрени изъ своихъ покоевъ не выйдетъ, отецъ Андрей, казначей, поди за отчетами еще сидитъ, работаетъ, да мимо его намъ итти не придется, мы порснемъ между кустами по бережку болотинкой.

— А онъ, — указалъ учитель на спящаго монаха: — насъ не хватится?

Константинъ тихо засмѣялся.

— Тоже выдумалъ, хватится! Да какое ему дѣло, гдѣ мы обрѣтаемся,—такъ, для блезиру одного, здѣсь онъ приставленъ! Здѣшній послушникъ народъ вольный, забѣжитъ сюда съ голодухи, аль ужъ очень оборвется, проживетъ мѣсяцъ, другой, подкормится, кой-какія деньжонки отъ богомольцевъ понаскребетъ, да и прочь отсюда. Монастырь нашъ на манеръ какъ бы постоялый дворъ аль дача: долго здѣсь не засиживаются.

— А ты-то?

— Я иная статья! У меня, братъ, ни кола ни двора, изъ родни, должно-быть, одна кривая собака въ деревнѣ осталась! Мнѣ здѣсь вольготно, сытно, по лѣтамъ богомольца здѣсь изобиліе, малая толика деньги и перепадетъ. Обители я человѣкъ нужный, въ хору пою, а то здѣсь и пѣть-то некому, вопятъ, какъ козлы! Такъ чего жъ мнѣ уходить отсюда?

Разговаривая, они выбрались изъ кельи и, скрытые кустами, шли по подсохшему болоту по направленію къ деревнѣ, расположенной на песчаномъ косогорѣ; роса на низинѣ скрыла ихъ совсѣмъ.

Лѣтняя ночь мягко спустиласъ на землю, заворожила всю природу, слила очертанія предметовъ и поставила на стражѣ чуткую дрему, готовую каждое мгновеніе вспорхнуть и улетѣть...

Далеко въ чащѣ лѣса чуть слышно ухала сова, въ камышахъ всплеснула рыбешка, чирикнула сонная птичка — и снова волшебная тишина, какое-то необъяснимое томленіе, невидимая черта между теряющей все больше и больше свою силу и обаяніе ночью и властно ожидающимъ своей очереди тамъ, на востокѣ, погожимъ, румянымъ днемъ.

Отъ монастырской пристани тихо отплылъ челнокъ, въ немъ слабо чернѣла человѣческая фигура.

— Отецъ Акимъ рыбку удить отправился! — насмѣшливо сказалъ пѣвчій, наклонившись къ уху Павла и, точно боясь, чтобы кто не подслушалъ, тихо проговорилъ:

— Къ женѣ поѣхалъ!

Новый послушникъ изумленно отъ него отшатнулся.

— Какъ это, къ женѣ, да развѣ монахи бываютъ женатые?

Константинъ на этотъ разъ не стѣснялся и такъ громко захохоталъ, что спящее эхо подхватило его смѣхъ и откликнулось въ песчаномъ логу.

— Да, вотъ и пораскинь умомъ, паря, то-есть что ни на есть законнымъ бракомъ со своей Анной Кузьминичной сочетавался, давно ужъ, дѣти большія имѣются... Все было шито да крыто, а какъ новаго владыку поставили, докопались до сути, разводить не стали, чтобы скандала не дѣлать, — послали о. Акима просто въ обитель на покаяніе. Ему что! Перевезъ сюда семью на „Солнечный берегъ“ на дачу, туда кажинный день ночевать ѣздитъ. А спросятъ: „куда плывешь, о. Акимъ?“ „Рыбку въ ночное половить желаніе, молъ, имѣю большое!“ Да и то для ради прилику, говоритъ: всѣмъ доподлинно извѣстно, какую рыбу и гдѣ онъ ловитъ! Ну а ты-то чего носъ повѣсилъ, а?

— Невѣсту себѣ присмотрѣлъ, послѣ Петровокъ свадьбу сыграть думали, — протянулъ Павелъ сквозь слезы.

— Вотъ такъ исторія! Значитъ, теперь все вверхъ дномъ пойдетъ! Раньше двухъ лѣтъ, вертись не вертись, отсюда не выпустятъ, а за это время много воды утечетъ, ждать она тебя не станетъ, за другого выйдетъ!

— Ждать обѣщалась, больно мы ужъ другъ друга любимъ, — всхлипывая, пояснилъ педагогъ.

Пѣвчій недовѣрчиво свистнулъ:

— Тоже сказалъ, парень, будетъ дѣвка молодая, да если еще пригожая, два года тебя ждать! Что ты за такое единое сокровище выискался? И съ виду-то ты того, не изъ красавцевъ! Изъ своихъ, изъ деревенскихъ она, что ли? Бѣдная, сирота, поди?

— Нѣтъ, богатая, одна дочка у нашего лавочника, Прасковьей Ермиловной звать...

— Куда ты, братъ, сиганулъ-то, на манеръ какъ бы на купеческой дочкѣ обсоюзиться задумалъ, ловкачъ! А отецъ-то ейный?

— Ему-то лестно было учителя въ домъ взять, почету по деревнѣ еще больше!

— Дуракъ же ты, какъ посмотрю, сколь мало время до свадьбы оставалось, не могъ себя соблюсти въ порядкѣ, пилъ бы себѣ на здоровье апосля. Ахъ, коли мнѣ, сиротѣ, такое счастье привалило бы, зналъ бы я, какую линію вести, комаръ носа бы не подточилъ. Фалалѣй ты, паря, прямой фалалѣй!

Павелъ потупился. Наступило неловкое молчаніе

— Да развѣ я самъ виноватъ въ этой бѣдѣ?

— Кто жъ другой-то?

— Ермилъ Савельичъ, тесть-то будущій, запоемъ пьетъ, а напьется—и меня пить заставляетъ: „Коли пить со мной не станешь, Парасковьи моей, какъ ушей своихъ, не видать!" Что же долженъ былъ я дѣлать? Ну и пилъ съ нимъ. А тутъ, какъ нарочно, къ намъ въ село пріѣхалъ изъ уѣзднаго города благочинный. Прямо ко мнѣ въ училище и шасть, а я пьянымъ лежу! Вотъ и вся исторія. Сейчасъ же меня на исправленіе сюда и назначилъ. Просилъ, молилъ, ничего не помогаетъ; Паша просила за меня, смѣется только о. Василій: „Это полезно для жениха-то: заранѣе выходится, примѣрнымъ мужемъ станетъ!“

— А тесть-то?

— Онъ все время, что благочинный у насъ въ селѣ проживалъ, безъ просыпа пилъ, тверезымъ ни одного дня его не встрѣчали!

IV.

Въ деревнѣ всѣ уже спали, никого недобудились.

Послушники отправились той же дорогой къ монастырю.

Дымка ночи уже улетала, на востокѣ небо свѣтлѣло и покрывалось нѣжнымъ розовымъ оттѣнкомъ. Брезжило утро. Съ островка снова прозвучала мѣдь.

— Часъ! — испуганно проговорилъ бывшій учитель.

— Такъ что же! Пока дойдемъ—два будетъ. До утрени выспаться еще успѣемъ! Это даве ты про лавочника разсказывалъ, дочь у котораго хотѣлъ взять. Онъ не изъ „Большихъ“ ли „Угловъ“ будетъ, плѣшатый еще такой, рыхлый, борода большая, русая?

— Онъ, онъ! Ты его знаешь, что ли?

— Знакомъ-то—не знакомъ, а видывалъ; въ тѣ поры, какъ съ иконой ходили по уѣзду, въ вашемъ селѣ дня два останавливались, такъ къ Ермилу Савельичу въ лавку за разной снѣдью захаживалъ.

— Какъ же я тебя не призналъ?

— Безъ бороды я тогда былъ, брилъ я ее еще.

Они замолчали, каждый отдавшись своимъ думамъ. Не доходя до монастыря, они сѣли на берегу канавки отдохнуть.

Солнце, играя, уже всходило изъ-за низины, ночной туманъ стлался легкими клубами по травѣ и уползалъ въ лѣсныя чащи, оставляя за собой блестящій слѣдъ въ видѣ крупныхъ капель росы. Золотой крестъ колокольни загорѣлся подъ первымъ лучомъ солнца, тихій островокъ просыпался, въ прибрежныхъ кустахъ и въ густой листвѣ старыхъ липъ весело чирикали птички, слышался гомонъ пернатаго царства, но монастырская братія, кромѣ стараго часовщика, отбивавшаго часы на колокольнѣ, да дремавшаго сторожа у святыхъ воротъ, еще спала.

Въ кельѣ послушниковъ тоже всѣ спали, когда вернулись Павелъ съ Константиномъ; для сна имъ оставалось немного времени: въ четыре часа всѣ должны были быть на ногахъ.

V.

Въ низенькой монастырской келарнѣ копошилось двое стариковъ, одинъ изъ нихъ былъ постоянный келарь, о. Лазарь, маленькій, сѣденькій старичокъ, прошедшій всѣ монастырскія послушанія и по желанію отца настоятеля кухарившій уже нѣсколько лѣтъ, такъ какъ стряпня о. Лазаря нравилась настоятелю. Келарь былъ давно уже монотейный и посвященъ въ іеродіаконы, но попрежнему возился въ своей келарнѣ. Помощникомъ ему съ нѣкоторыхъ поръ былъ назначенъ вмѣсто ушедшаго изъ монастыря молодого послушника старикъ купецъ, когда-то богатый человѣкъ, а теперь явившійся сюда въ монастырь, чтобы скоротать свои послѣдніе дни въ мирномъ пріютѣ.

Высокій, худощавый Чудновъ, хотя и сильно порушенный годами и бурною жизнью, сохранилъ до сихъ поръ свой природный юморъ, чѣмъ сразу возстановилъ противъ себя степеннаго, не любившаго никакихъ шутокъ, о. Лазаря.

— Все у тебя, братъ Алексѣй, смѣхи да пересмѣшки, — ворчалъ келарь:—сейчасъ замѣтно, что ты въ довольствѣ всю жизнь прожилъ, не то что нашъ братъ, мужикъ простой! Вотъ ты смѣешься, а знаешь ли, кого тѣшишь-то?

— Кого! Понятно себя да васъ, о. Лазарь,—добродушно отвѣтилъ бывшій купецъ.

— Анъ нѣтъ, ошибся, друже! Смѣху твоему радуется тотъ, кого и по имени грѣшно къ ночи назвать! А наказаніе како тебѣ за смѣхъ твой непотребный будетъ, поди не знаешь?

— Не знаю, о. Лазарь,—отвѣтилъ Чудновъ.

— А ты ступай въ притворъ, тамъ геенна огненная на стѣнкѣ намалевана, и посмотри, что смѣхотворамъ-то будетъ. Охъ, брате, за гортанобѣсіе и смѣхъ непотребный сквозь языкъ цѣпку каленую продѣнутъ да на ней и подвѣсятъ. „Посмѣйся, молъ, милый, теперь, похохочи!“

— Несуразное ты, о. Лазарь, говоришь. Сколько однѣхъ цѣпочекъ понадобится, если всѣхъ веселыхъ людей за языкъ вѣшать придется, на всѣхъ заводахъ ихъ дѣлать не успѣютъ, работай хоть день и ночь!

Келарь укоризненно покачалъ головою.

— И тутъ не утерпѣлъ, пересмѣялъ! Вспомни, самъ старъ человѣкъ, часъ-отъ смертный сколь близокъ, и не догадываешься!

Подобныя „словопренія“, по насмѣшливому выраженію прогорѣлаго купца, происходили между ними ежедневно и кончались обыкновенно ничѣмъ; но сегодня, точно нарочно, у Алексѣя Петровича вырвалось одно слово, переполнившее терпѣніе монастырскаго келаря. Какъ одна лишняя капля переполняетъ стаканъ, и ткань обительскихъ событій, благодаря подобному пустяку, выткалась совершенно иная.

— Посмотрю я на тебя, о. Лазарь, да и вспомню одного моего пріятеля, — сказалъ бывшій купецъ, не переставая чистить картофель.

Монахъ молчалъ, но чутко прислушивался къ словамъ говорившаго, все еще возбужденный его шутками.

— Это когда нелегкая носила меня въ Абиссинію,—на поклонъ къ негусу ѣздилъ. Познакомился я тамъ съ однимъ его полководцемъ, Расъ-Икушъ онъ прозывался; такъ ему слова не скажи никакого, непонятливъ былъ, сейчасъ закричитъ, затопаетъ, ну совсѣмъ, какъ ты, о. Лазарь!

Можетъ-быть, въ другое время келарь не обратилъ бы на эти слова вниманія, но сегодня, разсерженный предыдущими насмѣшками своего помощника, онъ не могъ уже больше сдержаться.

— Спасибо, братъ Андрей, меня, іеродіакона, примѣнилъ къ какому-то бусурману Кукишу!—низко поклонившись послушнику, выкрикнулъ о. Лазарь.

Рѣдкая сѣденькая бороденка его тряслась, маленькіе, подслѣповатые глазки глядѣли жестко; онъ надвинулъ на лобъ засаленную скуфейку, бросилъ въ сердцахъ большую деревянную ложку, которой снималъ пѣну съ навара, и, кубаремъ скатившись съ лѣсенки внизъ, помчался, насколько позволяли ему его старыя ноги, къ о. казначею.

Итти къ настоятелю не стоило, о. Лазарь зналъ это отлично. Хотя о. Іоасафъ, такъ звали настоятелю, происходилъ тоже изъ крестьянства, но ничего не усвоилъ изъ практической жизни мужика, нужныхъ для управленія монастыремъ смѣтки и твердыхъ рукъ у него не было. О. Іоасафъ былъ идеалистомъ чистой воды, обожалъ природу, въ его понятіяхъ она сливалась съ понятіями о Божествѣ; восхищаясь красивымъ видомъ вѣковыхъ деревьевъ, чудно вырѣзаннымъ рукою Великаго Ваятеля вселенной листочкомъ, онъ радовался, какъ дитя, уста монаха шептали молитвы, а душа наполнялась благоговѣйнымъ восторгомъ, нерѣдко даже слезы навертывались на его глаза...

Это всѣмъ было извѣстно въ обители, и для разрѣшенія своихъ споровъ, недоразумѣній, а равно и за приказаніями, братія обращалась не къ нему, а къ о. казначею, который, исправляя одновременно обязанности эконома, былъ дѣйствительнымъ хозяиномъ монастыря.

Къ нему и побѣжалъ наученный опытомъ келарь съ жалобой на обидѣвшаго его бывшаго купца.

VI.

О. Андрей, худощавый, высокій монахъ съ суровымъ, немного даже надменнымъ взглядомъ, молча пощипывая свою темную, слегка кучерявившуюся бороду, выслушалъ жалобщика.

— Къ кому, сказываешь ты, онъ приравнялъ тебя, о. Лазарь?— опустивъ глаза, сухо спросилъ казначей.

— Къ какому-то заморскому Кукишу, о. Андрей,— сбавляя тонъ, отвѣтилъ келарь; въ душѣ онъ былъ уже не радъ, что затѣялъ все это дѣло: его пугала сдержанность собесѣдника.

— Вотъ видишь, ты и самъ толкомъ-то еще не разобралъ. Алексѣй—человѣкъ ученый, гдѣ-гдѣ не перебывалъ, можетъ-статься, что другое тебѣ сказалъ, а ты сейчасъ на него съ обидой!

О. Лазарь смущенно молчалъ.

— И его похвалить нельзя, онъ хотя и два года у насъ въ обители проживаетъ, а все еще послушаніе несетъ, гордость и ему посбить слѣдуетъ. Возьму я его отъ тебя, только вотъ недоумѣю, кого тебѣ въ помощники-то взамѣнъ его дать. Всѣ заняты, при своемъ дѣлѣ каждый... Постой, вспомнилъ. Павелъ, изъ учителей, что благочинный изъ села на послушаніе сюда прислалъ,— онъ никуда еще не пристроенъ; хотѣлъ его на клиросъ въ пѣвчіе опредѣлить, вчера о. Іоакимъ его и пробовалъ. Не годится, голоса нѣтъ, слухъ плохой. Что жъ, пошлю его къ тебѣ; благочинный нарочито въ бумагѣ упрежалъ, чтобы на черную работу его поставить. Ступай, о. Лазарь, послѣ обѣденъ я тебѣ его пришлю, а Алексѣю другое дамъ послушаніе.

Смѣтливый, ничего не забывающій практикъ сказывался въ казначеѣ, раньше мелкомъ городскомъ мѣщанинѣ, торговавшемъ на базарѣ бадьями, боченками, веретенами и прочимъ щепянымъ товаромъ.

Совѣсть зазрила келаря, когда онъ возвращался отъ о. казначея въ свою поварню. Ему было жалко своего помощника даже потому, что они оба были однолѣтки, старики, и вмѣсто спокойной, сытной жизни въ келарнѣ Алексѣю предстояла теперъ несомнѣнно нелегкая работа: о. Андрей шутить не любилъ, разъ сказалъ, что сломитъ гордость, постоитъ на своемъ словѣ, съ тѣмъ его и взять!

Купецъ, не предвидѣвшій готовящейся для него перемѣны, покончилъ за это время съ чисткой картофеля и промывалъ въ большомъ рѣшетѣ пшенную крупу для каши.

О. Лазарь, стараясь не смотрѣть на него. прошелъ мимо и, забравшись въ дальній уголъ, принялся за какую-то совсѣмъ ненужную работу; его томило молчаніе товарища.

— Ты, того, брате Алексѣй, не сердись на меня...—робко проговорилъ онъ первый, убѣдившись, что помощникъ его самъ не начнетъ разговора.

— За что мнѣ сердиться!—пожимая плечами, отвѣтилъ купецъ: ты вѣдь взбеленился и убѣжалъ, а я шуткой тебѣ сказалъ!

Совѣсть стала мучить старика еще больше: онъ чувствовалъ себя виновнымъ и не зналъ, чѣмъ исправить свою вину.

— А я, того, прости Христа ради, отцу казначею на тебя нажалобился, смѣстилъ онъ тебя...

— Что жъ, смѣстилъ, такъ смѣстилъ,—съ чуть замѣтною дрожью въ голосѣ проговорилъ Алексѣй:—съ голоду вѣдь не помру все же!

Онъ туже подтянулъ кожаный поясъ на старенькомъ выцвѣтшемъ подрясникѣ, точно приготовляя свой желудокъ къ худшему питанію.

— А на мое мѣсто кого назначилъ?

— Павла, учителя, —опущеннымъ голосомъ отозвался о. Лазарь и виновато замолчалъ.

— Такъ... — протянулъ послушникъ, продолжая перемывать крупу въ рѣшетѣ.

Наступило молчаніе, слышно было, какъ трещали въ печкѣ дрова. Оба старика не знали, что имъ сказать другъ другу.

Въ тотъ же день вечеромъ Павелъ перебрался въ келарню, а Алексѣя казначей назначилъ на скотный дворъ пилить дрова.

Холеной купеческой спинѣ достался не легкій трудъ цѣлыми днями, согнувшись, потѣть на солнцѣ, мокнуть на дождѣ; старыя руки ныли и болѣли отъ долгаго движенія пилою взадъ и впередъ.

До Петрова дня, когда въ монастырѣ праздновали престольный праздникъ, оставалось всего нѣсколько дней. Въ обитель ожидалось много богомольцевъ; кромѣ крестьянъ изъ ближнихъ деревень, должны были пріѣхать изъ сосѣдняго городка. Маленькое зданіе гостиницы спѣшно ремонтировалось и провѣтривалось, небольшое число жившихъ здѣсь пріѣзжихъ было временно переведено въ большой сарай, а въ ихъ помѣщеніяхъ, засучивъ рукава подрясника, съ большой малярной кистью въ рукѣ, красавецъ гостиничникъ Леонтій мазалъ полосы новыхъ обоевъ и съ помощью Константина оклеивалъ маленькія комнатки гостиницы.

— Ужъ больно много этого самаго клопа постояльцы развели, ничѣмъ его не выживешь: одну дыру заклеишь—изъ другой претъ,—степенно говорилъ черный, какъ жукъ, Леонтій.

— Табакомъ бы ты его, стервеца, поморилъ, Леонтій,—совѣтовалъ Константинъ.

— Табакомъ! А гдѣ его взять-то?

— Эхъ, была—не была, пропожертвую своей собственной четверткой! Сейчасъ сбѣгаю, все богомольцу поспокойнѣй будетъ, и для насъ онъ потороватѣе станетъ.

Послушники не обращали вниманія на особенную красоту отдѣлки, наклеивали полосы обоевъ, какъ попало, цвѣточки шли у нихъ и вверхъ и внизъ; небрежность Леонтія дошла до того, что онъ одну изъ комнатъ оклеилъ различными обоями.

— Ишь ты какъ постарался!—указалъ на его ошибку дьяконъ Зосима, зашедшій полюбоваться на отдѣланную гостиницу.

— Чего постарался?—недовольно откликнулся гостиничникъ:— не для узоровъ сюда богомольцы-то пріѣзжаютъ, а для молитвы.

— Оно такъ-то такъ, да только все же покрасивѣй, пріятнѣе было бы.

Леонтій вмѣсто отвѣта махнулъ рукой и поскорѣй выпроводилъ непрошеннаго посѣтителя изъ комнаты.

— Вотъ и полъ въ коридорѣ не подстрогали, ишь выбоины какія, ногу сломать возможно,—разсуждалъ дьяконъ.

— Да ты чтб жъ, отецъ дьяконъ, плясать, что ль, здѣсь задумалъ?—обидчиво возразилъ чернышъ.

Посмотрю-ка я на тебя, Леонтій, недоступный ты человѣкъ.

— А вы, отецъ, норовите всяко лыко въ строку мнѣ поставить, точно сами не знаете, есть ли моей вины здѣсь вотъ столько? Коли приказалъ бы о. казначей всю гостиницу тре жульенъ поставить, я и сдѣлалъ бы такъ, а то все норовитъ подешевле да попроще.

— Слушай, Леонтій,—повышая голосъ, разсердился дьяконъ:— ты мнѣ хитрыхъ словъ не загинай, я не посмотрю, что ты по морю плавалъ, а такого тебѣ жульена здѣсь пропишу, что долго его помнить будешь!

Монахъ погрозилъ гостиничнику сжатымъ кулакомъ и вышелъ изъ гостиницы.

— Попало, паренъ, не лѣзь съ нимъ спорить, самъ видишь, точно изъ лѣсу вырвался, а здоровъ, какъ быкъ, кулакомъ приплюснетъ, мокренько станетъ,—разсуждалъ Константинъ, помогавшій заканчивать отдѣлку гостиницы своему пріятелю.

Не мало работы было за это время и Павлу. Надо было заготовить для трапезы значительно больше, чѣмъ обыкновенно: пріѣзжая толпа пробудетъ въ монастырѣ дней пять, а то и всю недѣлю,—безъ приготовленій прокормить всю эту ораву не легко. Пеклись пироги, которые должны были разогрѣваться по мѣрѣ надобности, отваривалась рыба, заливалась, мариновалась и ставилась въ обширный монастырскій погребъ.

Хлѣбодаръ выпекалъ гору хлѣба и варилъ въ громадномъ количествѣ квасъ заблаговременно,—время лѣтнее, жаркое, жажда томитъ каждаго.

Въ обоихъ храмахъ шла тоже старательная чистка: кое-что подновляли, обметали, подкрашивали, вставляли въ паникадила свѣчи.

Въ просторной кельѣ отца Іоакима происходили частыя спѣвки монастырскаго хора. Самъ о. Іоакимъ сидѣлъ за фисгармоніей и наигрывалъ пѣвцамъ мелодію, стараясь, чтобы ихъ плохо воспріимчивый слухъ ее запомнилъ. Небольшая, полная фигура монаха съ кудрявыми, темными, слегка тронутыми сѣдиной, волосами, нервно двигалась на стулѣ. Черные, глубокіе глаза о. Іоакима недовольно блестѣли, онъ нетерпѣливо напѣвалъ своимъ груднымъ, красивымъ теноромъ неудающуюся хору музыкальную фразу, пожимаясь при каждой фальшивой нотѣ, при каждомъ рѣзко звучащемъ тонѣ.

О. Іоакимъ былъ знатокъ и любитель хорошаго пѣнія, онъ самъ обладалъ прекраснымъ голосомъ, льющимся прямо въ душу. Оперная сцена въ его лицѣ потеряла выдающагося пѣвца съ рѣдкимъ по красотѣ звука теноромъ.

Онъ и раньше, до своего невольнаго переселенія сюда, былъ регентомъ въ большомъ монастырѣ; отлично вымуштрованный имъ хоръ привлекалъ массу любителей хорошаго пѣнія.

Однимъ словомъ, къ кануну праздника все въ монастырѣ было приготовлено, устроено, запасено для пріема многочисленныхъ богомольцевъ.

(Окончаніе слѣдуетъ).

Niva-1911-5-cover.png

Содержание №5 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе). — На „послушаніи“. Разсказъ Г. Т. Сѣверцева-Полилова. —Гуси. Стихотвореніе Сергѣя Касаткина— Игрушки. Разсказъ М. М. Миклашевскаго.—Землетрясеніе въ Семирѣченской области.—Къ рисункамъ.—Г. Дума о принудительномъ оздоровленіи Петербурга (Вопросы внутренней жизни.)—Возстаніе Аравіи (Политическое обозрѣніе).—Заявленіе.—Объявленія.

РИСУНКИ. На охоту.—Конкурсная выставка въ Академіи Художествъ (4 рисунка).—V Осенняя выставка картинъ въ Петербургѣ (9 рисунковъ).—Семирѣченская область. Къ землетрясенію 22 декабря 1910 г. (18 рисунковъ). — Къ IV съѣзду русскихъ зодчихъ, открывшемуся въ Петербургѣ 4 января с. г. въ Императорской Академіи Художествъ. — Вновь избранные члены Государственной Думы (5 портретовъ).

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго“ кн. 20.

г. XLII. Выданъ: 29 января 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.