Потерянное слово №52 1911

From Niva
Jump to: navigation, search

Потерянное слово.

Легенда Г. Ванъ-Дейка.

I.

— Выходи, Гермасъ, выходи! Ночь прошла! Пора вставать! Сегодня Рождество Христово! Миръ тебѣ во имя Его! Вставай и выходи!

Такъ кричали лѣтъ тысячи полторы тому назадъ нѣсколько молодыхъ людей, остановившихся въ сумракѣ зимняго разсвѣта на одной изъ улицъ Антіохіи.

Это были новообращенные, какъ разъ оканчивавшіе теперь свои два приготовительные года передъ вступленіемъ въ христіанскую церковь и теперь пришедшіе сюда, чтобы захватить съ собою товарища своего Гермаса.

Ихъ голоса радостно разносились въ свѣжемъ утреннемъ воздухѣ, и въ нихъ звучала безоблачная жезнерадостность, звучало то свойственное молодымъ людямъ чувство, какое испытываютъ они, когда, проснувшись первыми, приходятъ будить того, кто заспался.

Въ ихъ призывахъ слышалось дружеское сознаніе превосходства, какъ будто бы они испытывали невинную гордость, что упредили своего товарища въ чествованiи этого великаго дня.

Но Гермасъ не спалъ. Онъ проснулся уже нѣсколько часовъ тому назадъ, и мрачныя стѣны его маленькой комнатки были точно тюрьмою для его взволнованнаго сердца. Тоска и необъяснимое недовольство овладѣли имъ, и онъ не могъ стряхнуть съ себя давящей тяжести думъ своихъ.

Молодость имѣетъ свои печали, которыхъ не можетъ понять старость; онѣ ей кажутся ничтожными и безпричинными, хотя часто онѣ болѣе горьки и невыносимы, чѣмъ печали зрѣлаго возраста. Въ первомъ разочарованіи, въ первомъ сознаніи своихъ ошибокъ въ людяхъ и въ вещахъ есть горечь печальнаго удивленія, острота страданія, быть-можетъ, и преувеличеннаго, но тѣмъ болѣе мрачнаго, терзающаго: тутъ еще присоединяется сознаніе какой-то несправедливости, какой-то нелѣпости въ этой невозможности раздѣлять доброе настроеніе своихъ товарищей, въ этомъ утомленіи жизнью прежде, чѣмъ извѣданы ея прелести.

Гермасъ упалъ въ самую глубину этой пучины горькаго недовольства, которое какъ-то странно перешло въ немъ въ жалость къ самому себѣ. Онъ чувствовалъ себя въ разладѣ со всѣмъ, что окружало его. Въ тишинѣ и въ темнотѣ ночи онъ раздумывать обо всемъ томъ, что покинулъ онъ, оставивъ домъ отца своего, богатаго язычника Деметріуса, чтобы присоединиться къ общинѣ христіанъ. Всего только два года тому назадъ онъ былъ однимъ изъ самыхъ богатыхъ юношей Антіохіи, а теперь — одинъ изъ самыхъ бѣдныхъ; и хуже всего было то, что, самъ съ радостью избравъ эту бѣдность и съ восторгомъ принеся эту жертву, онъ теперь уже чувствовалъ себя недовольнымъ. Новая жизнь не сдѣлала его болѣе счастливымъ, чѣмъ прежняя. Онъ усталъ отъ бдѣнія и поста, усталъ отъ поученій и послушаній, отъ молитвъ и пѣснопѣній, онъ чувствовалъ себя точно рабомъ, прикованнымъ къ мельничному колесу. Связанный чувствомъ чести, долга и совѣсти, онъ зналъ, что долженъ итти все впередъ и впередъ, безъ остановки. Въ душѣ его совершилась перемѣна, которая дѣлала невозможнымъ для него возвратъ къ прежней жизни языческаго безвѣрія. Онъ, безъ сомнѣнія, нашелъ истинную религію, но нашелъ въ ней только долгъ, только бремя и не обрѣлъ ни мира душѣ своей ни небесной радости.

Въ отчаяніи, съ сердцемъ, полнымъ горечью разочарованія, онъ сидѣлъ у своей жесткой, узенькой постели, безнадежно ожидая разсвѣта новаго докучнаго дня, и едва приподнялъ голову при веселомъ зовѣ друзей своихъ.

— Выходи же, Гермасъ! Выходи, лѣнивецъ! Вѣдь сегодня Рождество! Поднимайся и выходи къ намъ!

— Я иду! —равнодушно отвѣтилъ онъ. —Подождите минутку. Я не сплю съ полуночи, ожидая утра.

— Слышите вы это? —говорили между собою его друзья. —Слышите, онъ еще хочетъ пристыдить насъ, что онъ усерднѣе насъ! Нашъ учитель, епископъ Іоаннъ, по справедливости гордится имъ, потому что онъ лучшій изъ насъ, и его крещеніе даетъ церкви полезнаго члена.

При этихъ словахъ дверь полуоткрылась, и вышелъ Гермасъ.

Его замѣтили бы повсюду и среди всѣхъ. Высокій, стройный, съ головой, державшейся прямо и гордо, съ высокимъ лбомъ, обрамленнымъ мелкими кудрями темнорусыхъ волосъ, онъ былъ безупречнымъ образцомъ силы и мужественнаго ума, какія встрѣчаются во всѣ времена, среди множества обыкновенныхъ людей какъ бы для того, чтобы постоянно показывать, какою должна быть настоящая красота человѣческой породы. Но блескъ его темноголубыхъ глазъ былъ затуманенъ и смутенъ; его нѣжное лицо, болѣе вытянувшееся, чѣмъ должно бы бытъ въ двадцать лѣтъ, и линія рта его обнаруживали цѣлый міръ неутоленныхъ желаній и недостигнутыхъ стремленій.

Онъ встрѣтилъ своихъ товарищей короткими привѣтствіями: поклонъ одному, слово другому... И они пошли вмѣстѣ по неровной улицѣ.

Изъ таинственныхъ глубинъ заря молчаливо перерождала сводъ небесный. На далекомъ горизонтѣ покровъ темноты тихо поднимался, обрисовывая въ блѣдно-розовомъ свѣтѣ обнаженный гребень далекой горы, а въ высотѣ лазурнаго свода лѣниво поблескивало нѣсколько рѣдкихъ звѣздочекъ. Громадный городъ, въ большей части своей языческій, еще спалъ; но множество христіанъ, въ бѣлыхъ одеждахъ, со свѣтильниками въ рукахъ, торопливо шли къ базиликѣ Константина, чтобы отпраздновать тамъ одинъ изъ священнѣйшихъ дней церкви, новую годовщину рожденія ихъ Учителя.

Простое, обширное преддверіе быстро наполнилось народомъ, и молодые новообращенные, которые не имѣли еще права стоять вмѣстѣ съ принявшими крещеніе, только съ Великимъ трудомъ пробрались къ отведенному для нихъ мѣсту, между двумя первыми колоннами, при входѣ въ церковь; мѣсто это было окружено тѣсной толпой молящихся, среди которой наши юноши должны были прокладывать себѣ путь.

— Простите, друзья! дайте намъ пройти къ нашимъ мѣстамъ! Благодаримъ васъ!

Тамъ пожатіе руки, тамъ легкій поклонъ, немного терпѣнія, немного настойчивости—и они дошли наконецъ до своего мѣста.

Возвышаясь надъ своими друзьями высокимъ ростомъ, Гермасъ могъ видѣть и наблюдать всю толпу, которая, какъ бѣлое море, двигалось, все разрастаясь, между колоннами въ глубину храма, подобно тому, какъ приливъ вливается въ тихій день въ пещеру у столбовъ Стаффа, спокойный и сдержанный, словно океанъ, едва-едва осмѣливаясь дышать.

Множество свѣтильниковъ бросали на собравшихся слабые, неопредѣленные отблески, тогда какъ глубина церкви была вся въ сіяніи свѣта, вся залита лучами огня. Гермасъ увидѣлъ епископа, стоявшаго на своей каѳедрѣ, окруженнаго старцами, а по обѣимъ сторонамъ его стояли аналои для чтецовъ священнаго писанія; посрединѣ виднѣлись престолъ и жертвенникъ.

Послышался призывъ къ молитвѣ, и тысячи рукъ радостно поднялись, какъ будто море превратилось въ волны цвѣтущихъ лилій, колеблемыхъ легкимъ вѣтромъ; и „аминь“ прозвучало какъ ропотъ многократнаго эхо. И сейчасъ же началось пѣніе, руководимое сотнею голосовъ, составлявшихъ хоръ, образованный въ Антіохіи епископомъ Павломъ.

Пѣніе, вначалѣ тихое, разрасталось по мѣрѣ того, какъ молящіеся присоединялись къ хору, неровно и неувѣренно, подобно шуму множества мелкихъ волнъ, еще не успѣвшихъ сойтись въ одномъ созвучіи, и вдругъ могучіе наплывы мужскихъ и женскихъ голосовъ побѣдно прозвучали со всѣхъ концовъ церкви, сливаясь въ чудный хоръ.

Гермаса часто захватывалъ этотъ океанъ музыки и увлекалъ въ предѣлы вѣчности.

Но сегодня его сердце было безчувственной скалою; общій потокъ на касался его. Со своего мѣста, глядя по направленію къ подножію колонны, онъ видѣлъ вдали человѣка, стоявшаго на своей высокой каѳедрѣ.

Маленькій, сухой, еще похудѣвшій отъ болѣзни, преждевременно посѣдѣвшій, блѣдный, съ морщинистымъ лбомъ, онъ на первый взглядъ казался малозначительнымъ человѣкомъ, тростинкой, колеблемой вѣтромъ; но свѣтъ, исходившій изъ его глубокихъ, пронизывающихъ глазъ, привлекавшій къ нему взгляды народа, противорѣчилъ его ничтожному виду и обнаруживалъ въ немъ человѣка великой мощи.

Гермасъ хорошо зналъ его. Это былъ тотъ, кто вырвалъ его изъ отцовскаго дома, тотъ, кто наставлялъ его, какъ сына, въ вѣрѣ христіанской, руководитель и учитель души его—Іоаннъ Антіохійскій, слава о которомъ наполняла весь городъ и начинала распространяться въ Азіи; тотъ, кого уже прозывали проповѣдникомъ со златыми устами. Сколько разъ покоряла Гермаса сверхъестественная сила его краснорѣчія. И теперь, когда звучный голосъ разносился въ тишинѣ большой церкви и пламенная рѣчь возрастала въ своей силѣ и могуществѣ, расточая сокровища доводовъ, вливая въ сердца божественный свѣтъ и увлекая души слушателей непостижимою властью, Гермасъ думалъ, что ораторъ никогда еще не былъ болѣе могучимъ, болѣе вдохновеннымъ! Онъ владѣлъ этою многолюдною толпою, какъ великій музыкантъ владѣетъ инструментомъ, на которомъ играетъ. Онъ осуждалъ ихъ грѣхи и заставлялъ ихъ трепетать; онъ говорилъ имъ о борьбѣ, о побѣдѣ и славѣ ихъ вѣры, —и они прерывали его громомъ одобреній.

Онъ мягко напоминалъ имъ о благоговѣйномъ молчаніи и нѣжно велъ ихъ, вмѣстѣ съ волхвами Востока, къ скромному селенію, гдѣ родился Іисусъ:

— И ты точно такъ же оставь народъ іудейскій, и великій городъ, и тирана, утопающаго въ крови, и славу міра и поспѣшай къ Виѳлеему, тихой обители духовной пищи. Если ты всего лишь простой пастухъ, —иди сюда: ты узришь родившагося Младенца въ ясляхъ. Если ты хоть самъ царь, но не пришелъ сюда, —твой царскій пурпуръ ни къ чему не послужитъ тебѣ. Если ты одинъ изъ мудрецовъ Востока, —это не должно мѣшать тебѣ прійти сюда. Идите, чтобы поклониться и любить, въ святомъ трепетѣ радости, Сына Божія, имя Котораго съ этого дня рожденія Его будетъ прославлено во вѣки вѣковъ!

Въ душѣ Гермаса не было отвѣта на двойной призывъ проповѣдника и пѣснопѣній; струны сердца его ослабли и уже не дрожали; не было отзвука въ немъ; онъ не былъ ни царь, ни пастухъ, ни мудрецъ, а только юноша, несчастный, недовольный, сомнѣвающійся во всемъ. Въ немъ не было сліянія съ проповѣдникомъ и его радостной паствой; онъ не принималъ никакого участія въ этомъ стройномъ созвучіи. —И для того, чтобъ прійти къ этому-то, онъ отказался отъ своего богатаго наслѣдства и устроилъ себѣ жизнь, полную бѣдноети и лишеній! Стоило ли это такой цѣны?

Прочувствованныя молитвы, въ которыхъ посылалось благословеніе и давался отпускъ изъ храма оглашеннымъ передъ совершеніемъ таинства, звучали неискренне въ ушахъ его; онъ никогда не чувствовалъ себя настолько одинокимъ, какъ среди этого множества молящихся.

Онъ вышелъ вмѣстѣ со своими друзьями изъ храма, какъ человѣкъ, удаляющійся съ пира, на которомъ лишь онъ одинъ остался голоднымъ.

— Прощай, Гермасъ! —крикнули они ему, когда онъ отдѣлился отъ нихъ у дверей. Но онъ не повернулся, не простился съ ними дружескимъ пожатіемъ руки. Въ горечи души своей онъ былъ уже одинокъ въ мірѣ.

Когда онъ вошелъ въ широкую аллею колоннъ, солнце уже озарило восточные холмы, разливая свои золотые лучи на двойной рядъ арокъ и на розовый мраморъ дороги. Но онъ отвернулся отъ этихъ красотъ утра и продолжалъ свой путь, глядя на тѣнь свою.

На улицѣ начиналось движеніе, шорохъ и трепетъ пестрой жизни громаднаго города: нищіе, уличные фокусники, танцоры и музыканты, блестящіе молодые люди въ колесницахъ, веселыя молодыя дѣвушки у своихъ оконъ, всѣ опьяненные своею жизнерадостностью и прелестью наступающаго новаго дня. Языческое населеніе Антіохіи, до безумія преданное удовольствіямъ, расточительное, беззаботное, готовилось къ сатурналіи. Но Гермасъ ничѣмъ этимъ не заинтересовался и медленно прокладывалъ въ толпѣ себѣ дорогу подобно усталому пловцу, борющемуся съ волнами.

На углу, гдѣ узкая, людная дорога перекрещивалась съ аллеей колоннъ, уличный разсказчикъ собралъ вокругъ себя цѣлую толпу. Это была все та же сказка любви и приключеній, которую слышали уже много поколѣній, но въ которой богатое воображеніе слушателей находило новый интересъ, а остроумный импровизаціи разсказчика вызывали то вздохи, то шумные взрывы смѣха.

Стоявшая въ заднихъ рядахъ толпы какая-то молодая дѣвушка съ золотистыми волосами повернулась и, улыбнувшись Гермасу, схватила его за руку.

— Постой, —сказала она ему: —и посмѣйся минутку съ нами. Я знаю, кто ты: ты сынъ Деметріуса, и у тебя навѣрно цѣлые мѣшки съ золотомъ. Почему же ты такъ мрачень? Вѣдь любовь еще жива!

Гермасъ тихо отстранилъ ее рукою.

— Я не понимаю, что ты говоришь! - отвѣтилъ онъ. - Ты ошибаешься, —я бѣднѣе, чѣмъ ты!

Но, продолжая свой путь, онъ еще чувствовалъ сквозь ткань одежды горячее прикосновеніе ея пальцевъ, какъ будто бы она ранила ему сердце.

Онъ Прошелъ западныя ворота, подъ золочеными херувимами, которые были захвачены императоромъ Титомъ въ разрушенномъ Іерусалимскомъ храмѣ и помѣщены на тріумфальной аркѣ. Онъ свернулъ направо и по склону холма дошелъ до дороги, ведшей въ рощу Дафны. Дорога, самая великолѣпная на всемъ свѣтѣ, на шесть верстъ тянулась вдоль подножія горъ, между роскошными садами, богатыми виллами, среди плантацій миртъ и тутовыхъ деревьевъ, съ широкими просвѣтами на долину Оронта и на далекое искрящееся море.

Гермасъ остановился на минутку передъ самымъ роскошнымъ изъ всѣхъ дворцовъ—Дворцомъ Золотыхъ Колоннъ, домомъ Деметріуса. Деметріусъ когда-то вошелъ въ милость къ императору Юліану Отступнику; напрасныя усилія Юліана возстановить почитаніе прежнихъ боговъ открыли широкую дорогу къ роскоши, богатству и власти всѣмъ тѣмъ, кто готовъ былъ бороться съ христіанствомъ и смѣяться надъ нимъ. Деметріусъ, безъ искренняго фанатизма своего царственнаго учителя, нападалъ на новую религію съ такимъ злымъ, съ такимъ ядовитымъ пренебреженіемъ, что сдѣлался любимцемъ двора, отдавшагося возстановленію прежней вѣры.

Онъ гордился тѣмъ, что слылъ другомъ Юліана, и когда его сынъ присоединился къ христіанамъ и сталъ исповѣдывать невидимаго Бога, это показалось отцу такимъ оскорбленіемъ для всей его жизни, что онъ прогналъ сына съ глазъ своихъ и лишилъ его наслѣдства.

Блестящій портикъ роскошнаго, гордо красующагося дома, спокойствіе заботливо поддерживаемаго сада, еще украшеннаго поздними цвѣтами, —все какъ будто и смѣялось надъ юнымъ изгнанникомъ, тащившимся по пыльной дорогѣ, и въ то же время манило его.

— Это принадлежитъ тебѣ! —шептали сквозь рѣшетку ползучія розы, въ то время какъ сверкающія двери чеканной бронзы, закрытыя для него, казалось, говорили ему:

— Ты это отдалъ за одну мечту, за сонъ!

II.

Гермасъ вошелъ въ рощу Дафны, совершенно безлюдную. Тишина этого очарованнаго мѣста нарушалась только шорохомъ вѣтерка, игравшаго въ листвѣ лавровъ, да щебетаньемъ безчисленныхъ птичекъ. Рои воспоминаній о дняхъ и ночахъ утонченныхъ наслажденій, которыхъ роща была свидѣтельницею, населяли еще заглохшія тропинки и разрушающееся фонтаны.

Дойдя до подножія большой скалы, на вершинѣ которой виднѣлись развалины храма Аполлона, таинственно сгорѣвшаго сейчасъ же послѣ того, какъ онъ былъ возстановленъ и вновь освященъ Юліаномъ, Гермасъ сѣлъ у журчащаго источника и погрузился въ свои печали:

„Какъ прекрасенъ и веселъ былъ бы міръ, какъ легка была бы жизнь безъ религіи! Эти вопросы о вещахъ невидимыхъ и, можетъ-быть, только лишь воображаемыхъ, эти ограниченія, обязанности, жертвы... если бы только я могъ освободиться отъ нихъ, забыть ихъ! Тогда я жилъ бы, свободный отъ всякихъ помѣхъ, я былъ бы вполнѣ счастливъ!

— Такъ отчего жъ этому и не бытъ? — тихо отвѣтили сзади него.

Онъ обернулся и увидѣлъ старика съ длинной бородою, въ поношенномъ плащѣ, излюбленной одеждѣ языческихъ философовъ. Онъ стоялъ сзади Гермаса съ улыбкою на губахъ.

— Что это значитъ, вы отвѣчаете на вопросъ, который не былъ произнесенъ? —спросилъ Гермасъ. —Кого я имѣю честь видѣть передъ собою?

— Простите мою нескромность! —отвѣтилъ тотъ: —я не имѣлъ никакого дурного намѣренія, —лишь одно дружеское расположеніе руководило мною.

— Но меня удивляетъ, чему я обязанъ этимъ расположеніемъ?

— Вашему лицу, —отвѣтилъ старикъ съ глубокимъ поклономъ: — а можетъ-быть, также отчасти и тому, что я, какъ хозяинъ этой рощи, смотрю на всѣхъ ея посѣтителей, какъ на своихъ гостей въ нѣкоторомъ родѣ.

— Вы не будете ли однимъ изъ смотрителей рощи и не оторвались ли вы отъ ухода за своими деревьями для того, чтобы пофилософствовать со мною?

— О, нѣтъ, совсѣмъ нѣтъ! Одежда философа, долженъ я вамъ сознаться, дѣло чисто внѣшнее и мало занимаетъ меня. Мое дѣло—присмотръ за жертвенниками. Я на самомъ дѣлѣ жрецъ Аполлона, тотъ самый, котораго встрѣтилъ здѣсь императоръ Юліанъ, когда, лѣтъ двадцать тому назадъ, онъ пришелъ сюда, чтобы возстановить почитаніе рощи. Вы, надо полагать, слыхали что-нибудь о томъ, что произошло тогда?

— Да, —отвѣтилъ Гермасъ, котораго начинала интересовать эта встрѣча. —Весь городъ, вѣроятно, слыхалъ объ этомъ, потому что и теперь еще вспоминаютъ. Что это за странная жертва, которую вы принесли въ честь возстановленія храма Аполлона?

— Вы говорите о гусѣ? Дѣйствительно, это, быть-можетъ, не совсѣмъ соотвѣтствовало тому, чего ожидалъ императоръ, но у меня ничего другого не было, да это и не показалось мнѣ слишкомъ неподходящимъ для церемоніи. Васъ это не удивить, если вы, судя по вашему платью, христіанинъ.

— Вы говорите объ этомъ слишкомъ легкомысленно для жреца Аполлона.

— Я не святоша! Жречество вѣдь своего рода профессія, а имя Аполлона такъ же хорошо, какъ и всякое другое. Какъ вы думаете, сколько жертвенниковъ Аполлона въ этой рощѣ?

— Я не знаю.

— Двадцать четыре, считая въ томъ числѣ и тотъ, развалины котораго вы можете видѣть какъ разъ надъ вашею головою. Въ молодыхъ годахъ, мнѣ приходилось имѣть дѣло почти со всѣми ими. Теперь, когда ихъ время миновало, они только иногда требуютъ услугъ своихъ хранителей. Но единственная вещь, которая одна не проходить и которая только одна меня интересуетъ, это—человѣческая комедія, которая разыгрывалась вокругъ нихъ. Игра продолжается уже цѣлые вѣка и продолжается еще и теперь, въ лѣтніе вечера, въ тѣни этихъ аллей. Повѣрьте мнѣ, я знаю, что Дафна и Аполлонъ не что иное, какъ призраки; но рѣзвыя юныя дѣвы, и любовь, и музыка, и танцы, — дѣйствительность. Жизнь есть игра, и міръ весело поддерживаетъ ее. Но вы мнѣ кажетесь слишкомъ печальнымъ для такого молодого и красиваго человѣка! Не изъ тѣхъ ли вы, которые отринуты отъ этой игры?

Слова и тонъ собесѣдника подошли къ настроенiю Гермаса, какъ ключъ къ замку. Онъ раскрылъ старику свою душу и разсказалъ ему всю свою исторію: о своемъ дѣтствѣ въ роскошномъ отцовскомъ домѣ въ Антіохіи, о неопреодолимой силѣ, которая заставила его покинуть этотъ домъ, когда онъ услышалъ проповѣдь Іоанна о новой религіи; о годѣ отшельнической жизни въ горахъ съ пустынниками; о строгомъ послушаніи въ домѣ его духовнаго отца въ Антіохіи; о своемъ утомленіи, о боязни нищеты, о своей неудовлетворенности.

— И теперь я думаю, —прибавилъ онъ: —что я былъ безумцемъ! Моя жизнь пуста, какъ келья отшельника, и не содержитъ ничего, кромѣ призрачности. Богъ—одно отвлеченіе, которое не удовлетворяешь меня.

Загадочная улыбка прошла по лицу его собесѣдника.

— И вы готовы были бы, —подсказалъ онъ: —отказаться отъ вашей новой религіи, чтобы возвратиться въ вѣру вашего отца?

— Нѣтъ, я ни отъ чего не отказываюсь, ничего не принимаю; я не хочу совсѣмъ думать о томъ, я хочу только жить!

— Желаніе вполнѣ разумное, которое, мнѣ думается, скоро исполнится. Я даже думаю, что не будетъ слишкомъ поспѣшнымъ сказать вамъ, что могу указать вамъ путь, какъ достигнуть цѣли. Вы вѣрите въ магію?

— Я уже сказалъ вамъ, что не знаю, вѣрю ли я во что-нибудь. У меня теперь нѣтъ ни малѣйшаго желанія заниматься какою бы то ни было вѣрою. Я вѣрю лишь въ то, что вижу, ищу того, что даетъ мнѣ удовольствіе.

— Ну, хорошо, —мягко отвѣтилъ старикъ, въ то же время срывая листъ съ лавроваго дерева, росшаго тутъ, и погружая его въ источникъ. —Бросимъ эти вопросы вѣры: мнѣ этотъ предметъ такъ же мало нравится, какъ и вамъ. Вы знаете, что этотъ источникъ чудесный? Это тотъ самый, въ которомъ императоръ Адріанъ прочиталъ свое будущее по листочку, брошенному въ воду. Мы теперь посмотримъ, что этотъ листъ предсказываетъ вамъ. Онъ уже пожелтѣлъ. Какъ вы это толкуете?

— Богатство! —отвѣтилъ Гермасъ, улыбаясь и бросивъ взглядъ на свою жалкую одежду.

— А вотъ на черешкѣ почка, повидимому, вздувшаяся; что это значитъ?

-- Удовольствіе! —съ горечью отвѣтилъ Гермасъ.

— А вотъ на одной сторонѣ очертанія гирлянды. Что вы скажете объ этомъ?

— Что хотите, —отвѣтилъ Гермасъ, даже не потрудившись посмотрѣть. — Предположимъ, что это означаешь удачу и славу!

— Да, —проговорилъ старикъ: —все это написано здѣсь, и я обѣщаю вамъ, что всего этого вы достигнете. Но вы не обязаны вѣрить мнѣ на слово: не въ моихъ привычкахъ заставлять того, кому я хочу оказать услугу, вѣровать въ меня. Я прошу у васъ только одного. Теперь у насъ время, которое вы, христіане, называете Рождествомъ, и у васъ въ обычаѣ дарить другъ друга. Хорошо! Если я вамъ сдѣлаю подарокъ, то вы, молодой другъ мой, должны отдарить меня и дать мнѣ одну вещь. Вещь очень маленькую, съ которой вы можете разстаться легко, —однимъ словомъ, имя Того, Кому вы поклоняетесь; позвольте мнѣ совершенно вырвать изъ вашей жизни это имя и все то, что заключаешь оно въ себѣ, вырвать такъ, чтобы вы никогда не слышали его, никогда не произносили его. Я вамъ обѣщаю все и прошу у васъ взамѣнъ только это. Согласны вы?

— Да, согласенъ, —сказалъ Гермасъ: —если только вы сумѣете взятъ то, что просите: слово, имя...

Старикъ взялъ длинный листъ, свѣжій и влажный, и осторожно приложилъ его къ глазамъ молодого человѣка, который въ то же мгновеніе почувствовалъ острую боль, какъ будто бы ледяная игла пронизала его, и всѣ нервы его сотряслись, склубились въ узелъ предсмертной муки.

Затѣмъ мучительную иглу какъ будто извлекли, освѣжающее и неизъяснимое блаженство пробѣжало по всѣмъ венамъ, и Гермасъ погрузился въ глубокій сонъ.

III.

Бываетъ сонъ настолько глубокій, что время исчезаетъ передъ нимъ, какъ оно исчезаетъ передъ вѣчностью, и предъ чудодѣйственною силою его день тянулся, какъ тысяча лѣтъ, и тысячелѣтіе можетъ показаться однимъ днемъ.

Таковъ былъ сонъ Гермаса въ рощѣ Дафны. Промежутокъ, настолько безконечные перерывъ въ жизни, полный такой пустоты, что, придя въ себя, Гермасъ положительно не могъ опредѣлить, сколько времени длился этотъ сонъ.

Солнце проникало своими золотыми лучами подъ блестящую листву лавровъ. Гермасъ поднялся и, вытянувъ руки надъ головою, схватился за гладкую вѣтку и потрясъ ее какъ бы для того, чтобы увѣриться въ возвратѣ жизни. Затѣмъ онъ поспѣшно направился къ Антіохіи, съ легкостью и быстротою птицы. Земля, казалось, вновь расцвѣтала подъ его ногами. Какое-то превращеніе, онъ самъ не зналъ, какое, совершилось въ его жизни; какая-то вещь, которая не принадлежала ему, исчезла изъ его жизни; онъ вернулся къ прежнему своему существованію; онъ кончилъ играть утомительную роль, чтобы опять стать самимъ собою. Это былъ новый человѣкъ, хотя чудесно подобный ему; легкій и свободный, избавившійся отъ всякой заботы, отъ всякаго сомнѣнія, отъ всякаго страха, онъ чувствовалъ, что теперь

съ нимъ можетъ все произойти, теперь онъ былъ готовъ ко

всему.

Подходя къ дому своего отца, онъ увидѣлъ у входа взволнованныхъ слугъ, и старый управитель побѣжалъ къ нему навстрѣчу, къ воротамъ, чтобы сообщить ему:

— Господинъ, мы повсюду ищемъ васъ! Господинъ нашъ на краю могилы и спрашиваетъ васъ. Уже который часъ онъ все

твердитъ ваше имя. Идите скорѣе къ нему, потому что, я боюсь,

времени осталось мало...

Гермасъ пошелъ, не медля ни минуты; ничто не могло удивить его сегодня. Его отецъ лежалъ на кровати слоновой кости, въ самой отдаленной комнатѣ; его лицо было искажено, взглядъ полонъ тревоги, и исхудавшіе пальцы лихорадочно мяли шелковое кружево.

— Сынъ мой, — прошепталъ онъ: — Гермасъ, сынъ мой, какъ хорошо, что ты вернулся ко мнѣ! Тебя мнѣ такъ не хватало! Я былъ неправъ, изгнавъ тебя, но теперь ты больше не покинешь меня: ты мой сынъ и наслѣдникъ! Я все теперь сдѣлалъ по иному, распорядился иначе! Гермасъ, сынъ мой, подойди ближе ко мнѣ! Возьми мою руку, мой сынъ!

Юноша повиновался и, ставъ на колѣни передъ кроватью, крѣпко и горячо пожалъ пальцы своего отца.

— Гермасъ, жизнь уходитъ... долгая, богатая, довольная... Я не могу задержать послѣднихъ дыханій ея... Моя религія была искусной политикой... Юліанъ былъ мой другъ, но теперь онъ ушелъ... Куда?.. Пусто въ душѣ моей... дальше ничего... все темно!.. Я трепещу!.. Ты знаешь что-то лучшее, ты нашелъ что-то, чему добровольно посвятилъ свою жизнь, а вѣдь посвятить свою жизнь— почти то же, что и умереть... и однакожъ ты счастливъ. Что ты нашелъ? Ты видишь, я все отдаю тебѣ, все прощаю и назначаю тебя единственнымъ наслѣдникомъ. Теперь прости и ты меня; скажи мнѣ, что же это? Твою тайну, твою вѣру дай мнѣ прежде, чѣмъ я уйду изъ этого міра!

При этихъ раздирательныхъ мольбахъ чувство глубокой любви и безконечнаго состраданія наполнило сердце юноши. Онъ полнымъ чувства, взволнованнымъ голосомъ отвѣтилъ:

— Отецъ, мнѣ нечего прощать тебѣ! Я твой сынъ и съ отрадою скажу тебѣ все, что знаю; я тебѣ скажу тайну моей вѣры: отецъ, ты долженъ вѣрить всѣмъ твоимъ сердцемъ, всею твоею душою, всѣми силами твоими вѣрить въ...

Гдѣ же имя, — имя, которое онъ привыкъ произносить утромъ и Вечеромъ, имя превыше всякаго другого имени? Онъ рылся во мракѣ своей памяти, ища это слово. Точно кто-то похитилъ его. Все остальное, кромѣ этого, было ясно для него: ужасъ смерти; одинокая душа, молившая о помощи во взглядѣ отца его; крайняя нужда въ утѣшеніи и помощи... Но именно тамъ, гдѣ онъ долженъ былъ найти поддержку, тамъ онъ и не могъ ничего найти, --ничего, кромѣ зіяющей пустоты, откуда исчезло слово надежды. Онъ искалъ его ощупью, съ лихорадочностью отчаянія..,

— Отецъ, подожди! Я забылъ что-то, что-то ускользаетъ отъ меня! Я сейчасъ найду это. Я сейчасъ скажу тебѣ, какая... О, подожди!..

Сухая рука схватила его руку, какъ тисками, остеклянѣвшіе глаза расширились...

— Скажи мнѣ твою тайну, — стоналъ старикъ: —скажи ее мнѣ скорѣе! Скорѣе!.. потому что я умираю...

Голосъ слабѣетъ, въ хрипѣніи погасаетъ; рука сжимается еще разъ и раскрывается; глаза тускнѣютъ...

Предъ Гермасомъ, владѣтелемъ Дворца Золотыхъ Колоннъ, лежалъ мертвецъ...

IV.

Разрывъ съ прежнею жизнью былъ настолько полный, какъ будто бы ее перерѣзали ножомъ. Смутно рисовалась ему келья пустынника, голая комнатка въ одной изъ глухихъ улицъ Антіохіи, помѣщеніе школы, наполненное усердными учениками, — вотъ и все, что сохранилось въ памяти Гермаса. Монотонный отзвукъ голоса Іоанна, размѣренные звуки пѣнія и гулъ многолюднаго сборища шумѣли еще въ ушахъ его, но какъ что-то слышанное не имъ, а кѣмъ-то другимъ, когда-то, давно-давно, какъ что-то такое, значеніе чего было утрачено имъ. Его новая жизнь была полна, легка и богата, слишкомъ богата для того, чтобы онъ могъ чувствовать какую-либо потерю. Дни летѣли такъ быстро, какъ будто бы они были въ сандаліяхъ съ крыльями. Все было готово для него, все только ожидало его желанія; ему не надо было раздумывать, нечего было разсчитывать, соображать, —ему оставалось только брать все въ свое время и наслаждаться всѣмъ.

Наслѣдство Деметріуса оказалось гораздо больше, чѣмъ предполагалъ Гермасъ. Въ Сиріи у него были плодоносныя земли, даръ императора, тамъ — мраморныя ломки, тамъ — многоцѣнные лѣса; въ подвалахъ дворца хранились сундуки съ серебромъ и золотомъ, дворцовые тайники были полны драгоцѣнными каменьями; управляющіе были дѣятельные и честные; слуги радовались возвращению молодого господина; его столъ былъ всегда накрытъ; рядъ наслажденій, какъ гирлянды розъ, готовъ былъ украсить путь его жизни, и его кубокъ былъ переполненъ выше края опьяняющимъ виномъ могущества.

Дни траура по отцѣ какъ разъ совпали съ тѣмъ временемъ, когда очень полезно было отдалиться отъ общества и тѣмъ охранить себя отъ бури гоненій и преслѣдованій, разразившихся надъ Антіохіей послѣ оскорбленій, нанесенныхъ чернью статуѣ императора въ 387 г. Друзья Деметріуса, люди благоразумные и солидные, сплотились вокругъ Гермаса и радушно приняли его въ свою среду. Во главѣ ихъ стоялъ самый ближній сосѣдъ его, Либаніусъ, дочь котораго, Атенаиса, была подругою игръ Гермаса съ самыхъ дѣтскихъ лѣтъ его.

Онъ оставилъ ее ребенкомъ, а теперь нашелъ красивой молодой дѣвушкой. Какое превращеніе волшебнѣе, сказочнѣе, чѣмъ это? Видѣть мягкія дѣтскія черты гармонично опредѣлившимися; снова найти прежнее наивное дѣтское личико, преображенное граціей и плѣнительной нѣжностью, смотрящее на васъ спокойными, свѣтлыми и серьезными глазами, не забывшими прошлаго, но полными сознанія совершившейся перемѣны. Видѣть все это, значитъ—созерцать чудо всесильной красоты.

— Гдѣ вы провели эти два года? —спросила Гермаса Атенаиса, прогуливаясь съ немъ по саду, среди лилій, такъ часто бывавшихъ свидѣтелями ихъ дѣтскихъ игръ.

— Въ странѣ растаявшихъ сновъ! —отвѣтилъ Гермасъ. —Но вы разбудили меня, и я больше не вернусь туда.

Понятно, что внезапный уходъ Гермаса отъ его друзей недолго оставался незамѣченнымъ. Сначала не знали, въ чемъ дѣло; дня два-три боялись, не погибъ ли онъ. Нѣкоторые изъ болѣе близкихъ друзей его предполагали, не ушелъ ли онъ въ религіозномъ рвеніи въ пустыню, къ отшельникамъ; но изъ городскихъ слуховъ скоро узнали, что онъ вернулся во Дворецъ Золотыхъ Колоннъ, узнали о новой его жизни, о наслѣдованіи имъ отцовскаго богатства.

Тогда христіанская община погрузилась въ великую печаль и уныніе. Къ нему посылали пословъ и письма, но они только немного смущали его и никакого дѣйствительнаго вліянія на него не имѣли: ему казалось, что съ нимъ говорятъ на какомъ-то чуждомъ ему языкѣ, а письма, въ которыхъ онъ встрѣчалъ какія-то точно стершiяся слова, вызывали въ немъ только одно недоумѣніе. Его прежніе друзья приходили къ нему, упрекали, что онъ покинулъ ихъ, говорили о грѣхѣ отступничества и заклинали его вернуться опять къ нимъ. Но все звучало смутно для ушей его и не находило отклика въ душѣ его; они какъ будто обвиняли его въ измѣнѣ какому-то имени; но когда они должны были произнести это имя, имя Того, Кому измѣнилъ онъ и къ Кому они старались вернуть его, —онъ не слышалъ ничего; были какія-то минуты молчанія въ ихъ рѣчахъ: стрѣлка указывала часъ, но боя не было. И въ концѣ концовъ Гермасъ отказался больше видѣться съ ними.

Разъ самъ епископъ Іоаннъ явился въ передней дворца его. У Гермаса въ это время были въ гостяхъ Либаніусъ и Атенаиса. Когда ему доложили о приходѣ епископа, Гермасъ снялъ съ шеи золотую цѣпь съ драгоцѣнными камнями и далъ ее своему слугѣ:

— Отдай это Іоанну Антіохійскому и скажи ему, что это—подарокъ его прежняго ученика, который я прошу принять на память обо мнѣ, или для бѣдныхъ. Я ему пошлю все, чего онъ пожелаетъ, но въ разговоръ вступать намъ теперь совершенно безполезно. Я не понимаю того, что они говорятъ, не хожу въ храмъ, не участвую въ таинствѣ, не слушаю ихъ проповѣдей. Я совсѣмъ забылъ, я не думаю обо всѣхъ этихъ вещахъ. Я живу— только и всего. Скажи ему, что я счастливъ и желаю ему всякаго счастья и прощаюсь съ нимъ.

Но Іоаннъ не протянулъ руки къ предлагаемой ему золотой цѣпи, и она упала на мраморный полъ.

— Скажи своему господину, что мы еще увидимся съ нимъ въ концѣ концовъ! —печально проговорилъ онъ, покидая дворецъ.

Любовь Атенаисы и Гермаса походила на маленькій ручеекъ, затерявшійся на время въ пещерѣ, чтобы затѣмъ сразу разлиться сверкающей, широкой рѣкою! Беззаботная дѣтская дружба таинственно превратилась въ крѣпкій союзъ. И когда Атенаиса вошла женою Гермаса во Дворецъ Золотыхъ Колоннъ, всѣ восторги жизни вошли туда вмѣстѣ съ нею. Праздникъ, устроенный въ честь этого, Гермасъ назвалъ пиромъ счастливаго сердца.

День за днемъ, ночь за ночью, недѣля за недѣлей, мѣсяцъ за мѣсяцемъ расцвѣтало счастье молодой семьи, какъ роза съ тысячью лепестковъ. Съ рожденіемъ ребенка, крѣпкаго, здороваго мальчика, достойнаго наслѣдника такого дома, сердце розы переполнилось ароматомъ. Одна радость слѣдовала за радостью, каждое желаніе исполнялось: обиліе, слава, красота, миръ, любовь-это было такое безмѣрное благополучіе, что душа Гермаса была переполнена имъ. И, какъ это ни странно, этотъ избытокъ радости и счастья начиналъ тревожить Гермаса. Онъ чувствовалъ, какъ будто бы нужно еще что-то иное, чтобы завершить это счастье, чтобы совсѣмъ овладѣть имъ. Въ немъ была какъ бы жажда, горячее желаніе найти, онъ не зналъ, какъ именно, найти исходъ своимъ чувствамъ, найти слово, — онъ не зналъ, какое, — чтобы достигнуть высшей точки своего счастья. Подъ счастливой оболочкой скрытый огонь тревоги начиналъ жечь его: ожиданіе чего-то, что должно еще явиться и увѣнчать его жизнь последнею чертою совершенства.

Онъ заговорилъ объ этомъ съ Атенаисою въ одинъ лѣтній вечеръ, когда они сидѣли рядомъ въ тѣни жасминовъ, глядя на сына, игравшаго у ихъ ногъ. Въ саду была музыка; но въ эту минуту пѣвцы и музыканты со своими лютнями уже уходили, оставивъ своего господина и госпожу однихъ въ мечтательномъ полусвѣтѣ сумерекъ, звучавшихъ мелодичнымъ щебетаньемъ невидимыхъ птичекъ. И въ этотъ часъ дивной гармоніи какъ будто бы. какой-то внутренній голосъ напрасно силился произнести... слово... имя, которое должно бытъ произнесено среди этого очарованія.

— Какъ глубоко наше счастье, моя любимая! — проговорилъ Гермасъ: — болѣе глубоко, чѣмъ море, заснувшее тамъ, за городомъ! И однакожъ я чувствую, что оно еще не достигло послѣдней своей степени! Существуетъ еще какая-то великая радость, великое счастье, которое еще невѣдомо намъ, увѣренность въ счастьѣ, до которой еще не дошли мы... Что это такое? У меня нѣтъ суевѣрнаго страха, какъ у того царя, который бросилъ въ море свой перстень, боясь, чтобы какая-нибудь таинственная месть не обратилась на него за его необыкновенное счастье. Это, понятно, ложные страхи. Но однакожъ я чувствую, точно какая-то невидимая тяжесть лежитъ на мнѣ. Есть что-то, что еще надо сдѣлать! Какая-то вещь, намъ неизвѣстная, но необходимая, что завершить все остальное! Ты не можешь помочь мнѣ найти это?

— Да, —отвѣтила она, глядя на него: —я тоже чувствую, Гермасъ, эту тяжесть, эту потребность, это горячее, неутолимое желаніе, и мнѣ кажется, я понимаю, что это такое. Это—благодарность: языкъ сердца, пѣснь счастья! Безъ признательности нѣтъ совершеннаго счастья! Но мы никогда не испытывали ея, и эта потребность и тревожить насъ! Это подобно тому чувству, которое испытываешь нѣмой, сердце котораго переполнено любовью, которой онъ не можетъ выразить. Намъ надо найти слово, чтобы отблагодарить за все, что мы чувствуемъ, и мы должны произнести его вмѣстѣ, и ты и я, и тогда мы сольемся вполнѣ въ самомъ совершенномъ счастьѣ. Пойдемъ, дорогой господинъ мой, возьмемъ съ собою нашего сына и пойдемъ воздадимъ благодареніе вмѣстѣ!

Гермасъ взялъ ребенка на руки и пошелъ въ сопровожденіи Атенаисы въ глубину сада, гдѣ, наполовину скрытый въ роскошныхъ цвѣтахъ, стоялъ разбитый алтарь, служившій когда-то для какого-то древняго, забытаго поклоненія. Рядомъ валялась и упавшая статуя, лицомъ къ землѣ. Они остановились тутъ, рука въ руку, съ дремлющимъ ребенкомъ на плечѣ отца, — это была тройственная гармонія силы, красоты и невинности.

Молча розовый вечеръ ласкалъ болѣе высокія вершины кипарисовъ; молча тѣни спускались къ ихъ подножію: молча серебряныя звѣзды мерцали въ глубинѣ лазурнаго свода; вся природа, казалось, погружалась въ самосозерцаніе. Это былъ крайній моментъ, высшая точка блаженства, ожидавшая своего завершенія.

Гермасъ Тихимъ, благозвучнымъ голосомъ началъ не то говорить, не то пѣть размѣромъ древняго псалма:

— Дивенъ міръ, дивно море, небо, двойное царство дня и ночи, въ отсвѣтѣ зари, въ тѣни ночной, въ искристомъ мерцаніи звѣздъ! Еще чудеснѣе— жизнь въ нашемъ существѣ, съ своими безчисленными проявленіями гармоніи и мысли, съ своими чудесами вдохновенія и познанія, чувства, знанія и дѣятельности.

„Прекрасна и еще болѣе дивна и чудесна наша любовь, Которая соединяетъ насъ другъ съ другомъ, которая сливаешь наши жизни въ одно теченіе и позволяетъ имъ протекать полноводною, свѣтлою рѣкою, отражающею звѣзды въ струяхъ своихъ.

„Необъятенъ нашъ міръ; мы богаты; все дано намъ; жизнь наша переполнена свыше края съ неизмѣримой глубины. Но еще глубже, полнѣе всего—наша любовь и наше пламенное желаніе излить душу свою.

„Приди же ты, завершеніе мое! Приди, увѣнчаніе словъ моихъ! Приди ты, счастье мира! Отверзи двери сердецъ нашихъ! Подними тяготу счастья нашего и вознеси его къ небесамъ! -

„За всѣ благословенія, за всѣ совершенные дары, за любовь, за жизнь, за міръ мы хвалимъ, благословимъ, благодарим... “

Какъ птичка, сраженная стрѣлою на всемъ лету своемъ, падаешь изъ поднебесья, такъ упалъ гимнъ Гермаса. Въ концѣ своего порыва признательности онъ не нашелъ ничего, ничего, кромѣ тумана, — темная пустота! Ничто! Онъ искалъ тѣло — и увидѣлъ тѣнь! Искалъ руку—и схватилъ... пустоту! Струны его сердца трепетали и дрожали чувствомъ, подобно колоколу, который могучими размахами раскачивается изъ одной стороны въ другую, — и напрасно онъ бьется и содрогается, вотъ-вотъ готовый расколоться, но ни единаго звука нѣтъ отъ него! Избытокъ его чувствъ, бившій, какъ фонтанъ живой воды, упалъ внизъ съ высоты; они были пусты, холодны, какъ снѣгь, жестки, какъ градъ, мертвы, какъ могила! Его счастье не имѣло никакого значенія. Оно не было чьимъ-либо даромъ, Гермасу некого благодарить! Его благополучіе было замкнутымъ кругомъ, вѣчно ледяною стѣною!

— Вернемся! —печально сказалъ онъ Атенаисѣ. — Тяжесть ребенка начинаетъ утомлять меня; положимъ его и пойдемъ въ библіотеку. Воздухъ свѣжѣетъ. Мы ошиблись съ тобою. Благодарность—только Призракъ. Некого благодарить!

А надъ садомъ уже темнѣла ночь.

V.

По внѣшности никакой перемѣны не произошло во Дворцѣ Золотыхъ Колоннъ; все продолжало итти своимъ обычнымъ ходомъ, такъ же пріятно, такъ же спокойно, такъ же безмятежно, какъ и раньше. Но какое-то тонкое, необъяснимое превращеніе совершилось въ жизни Гермаса. Облако недовольства, неотвязное чувство неполноты существованія затемнило жизнь Гермаса съ той ночи, когда онъ убѣдился, что его счастье не можетъ подняться выше своего собственнаго горизонта.

На слѣдующее утро старикъ, котораго онъ встрѣтилъ когда-то въ рощѣ Дафны и котораго не видалъ съ тѣхъ поръ, таинственно появился у дверей дома Гермаса, какъ будто бы онъ поджидалъ тутъ и вошелъ въ домъ, чтобы поселиться въ немъ въ качествѣ гостя.

Гермасъ не могъ встрѣтить его иначе, какъ съ полнымъ радушіемъ, и сначала принуждалъ себя обращаться съ нимъ съ уваженіемъ, какъ съ другомъ, — онъ считалъ себя обязаннымъ ему своимъ богатствомъ и счастьемъ; но въ непроницаемой улыбкѣ Марціона, — такъ называлъ онъ самого себя, — было что-то скептическое и холодное, и казалось, что онъ подсмѣивается надъ всякимъ почитаніемъ, и всякая признательность, уваженіе становились затруднительными. Казалось, что онъ въ этомъ домѣ наблюдаетъ какой-то любопытный опытъ, —спокойно, внимательно, съ готовностью ко всему, что необходимо для успѣха этого опыта, но совершенно равнодушный къ чувствамъ человѣка, подвергнутаго этому опыту: анатомъ жизни, съ любопытствомъ наблюдающій, сколько времени можетъ длиться жизнь, и въ чемъ она выражается, когда сердце вырвано.

Въ его присутствіи Гермасъ испытывалъ какое-то раздраженіе, что-то въ родѣ гнѣва противъ его холодныхъ, спокойныхъ и испытующихъ глазъ, которые вѣчно слѣдили за нимъ, какъ два проницательныхъ, ехидныхъ шпіона, надъ улыбающимся ртомъ и длинною сѣдою бородою.

— Почему вы съ такимъ любопытствомъ разсматриваете меня? — спросилъ Гермасъ Марціона разъ утромъ, когда они сидѣли вдвоемъ въ библіотекѣ. — Вы замѣчаете во мнѣ что-нибудь удивительное?

— Нѣтъ, —отвѣтилъ Марціонъ: —вижу нѣчто очень знакомое.

— Что же именно?

— Удивительное сходство съ недовольнымъ молодымъ человѣкомъ, котораго я встрѣтилъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ въ рощѣ Дафны.

— Но почему это такъ интересуетъ васъ? Вѣроятно, вы и должны были ожидать этого?

— То, чего мы ожидаемъ, очень часто поражаетъ насъ, когда мы это увидимъ. Больше того, —мое любопытство очень задѣто: я подозрѣваю, что вы храните отъ меня нѣкоторую тайну.

— Вы смѣетесь надо мною; въ моей жизни нѣтъ ничего, чего бы вы не знали. Какая же это тайна?

Желаніе имѣть тайну. Вы устали отъ вашей удачи, счастье утомило васъ. Это безуміе. Хотите вы сдѣлать новый опытъ?

Вопросъ былъ точно зеркало, скрытое въ полутемной комнатѣ и вдругъ показывающее проходящему мимо человѣку его лицо, къ великому, его изумленію.

— Вы правы, —отвѣтилъ Гермасъ: —я усталъ. Я въ домѣ слѣпо слѣдовалъ тѣмъ порядкамъ, какіе установились здѣсь при отцѣ, какъ будто бы и невозможно было дѣлать что-нибудь другое, кромѣ того, что дѣлалось до меня. Нѣтъ ничего ни оригинальная ни необыкновенная въ томъ, чтобъ быть богатымъ, хорошо питаться и хорошо одѣваться; тысячи людей испытали это и не чувствовали удовлетворения. Хорошо бы испробовать что-нибудь новое, постараться оставить слѣдъ по себѣ.

— Вотъ это хорошо сказано! — отвѣтилъ, кивнувъ головою, старикъ. —Вы снова говорите такъ, какъ, по-моему, слѣдуетъ говорить мужчинѣ. Истинное безуміе въ томъ и состоитъ, что человѣкъ упускаешь случай насладиться новыми впечатлѣніями, когда этотъ случай ему представляется.

Съ этого для Гермасъ, казалось, сталъ одержимъ вѣчною торопливостью, вѣчной поспѣшностью, которая не давала ему ни минуты отдыха. Онъ достигъ крайней точки благополучія, вершины жизни, и было бы поэтому безуміемъ потерять хоть одинъ день одинъ часъ. Странной ошибкой было бы дать ускользнуть хоть малѣйшей выгодѣ создавшаяся положенія. Онъ имѣлъ всѣ эти выгоды и онъ сохранить и используешь ихъ во всей широтѣ. Міръ не можетъ дать ему ничего лучше того, что онъ уже далъ ему. Но, быть-можетъ, въ этихъ дарахъ міра есть какія-нибудь новыя, еще неизвѣданныя прелести, и Марціонъ поможетъ ему открыть ихъ.

И подъ умѣлою рукою Марціона Дворецъ Золотыхъ Колоннъ облекся новымъ великолѣпіемъ. Художники были выписаны изъ Коринѳа, Рима, Византіи, чтобы украсить его новымъ блескомъ и роскошью. Его имя прогремѣло въ мірѣ новою славою. Пиры небывалой роскоши привлекали въ его залы самыхъ знаменитыхъ гостей и наполняли ихъ ревнивымъ восхищеніемъ. Пчелы зароились и зажужжали вокругъ позолоченаго улья. Насѣкомыя человѣчества: блестящіе пауки наслажденія и алчущія желаніями бабочки, паразиты и льстецы, толпы любопытствующихъ бездѣльниковъ толклись и кружились въ ослѣпительномъ свѣтѣ, окружавшемъ Гермаса.

Все, за что ни брался онъ, все удавалось ему. Онъ купилъ земли на Кавказѣ, — и въ его горахъ нашли изумруды. Онъ послалъ суда съ хлѣбомъ въ Италію, —и цѣна на зерно удвоилась за время переѣзда. Онъ искалъ успѣха при императорскомъ дворѣ, — и былъ возведенъ въ управители города. Его имя не сходило съ устъ. Красота Атенаисы не только не увядала съ годами, но даже становилась еще совершеннѣе, несмотря на тѣнь необъяснимая недовольства, которая иногда туманила ея лицо, какъ легкое облако, проплывающее передъ луною во время ея полнолунія.

„Прекрасна, какъ жена Гермаса", —вошло въ пословицу. И скоро создалась бы и другая пословица: „Прекрасенъ, какъ сынъ Гермаса“, потому что ребенокъ быстро росъ въ этой благопріятной атмосферѣ. Въ девять лѣтъ онъ былъ строенъ и силенъ, восхитительно сложенъ, съ выразительнымъ лицомъ, съ нѣжнымъ и яснымъ взглядомъ. Ея темноволосая головка доходила уже до груди Гермаса. Это было сокровище Дома Золотыхъ Колоннъ, гордость Гермаса, новый сказочный принцъ.

Въ этомъ году новая капля упала въ кубокъ Гермаса, и безъ того переполненный: его черная лошадь, Нумидіанъ, которую онъ три года готовилъ для антіохійскихъ ристалищъ, славившихся по всему свѣту, одержала побѣду надъ своими двадцатью соперниками.

Гермасъ равнодушно принялъ призъ изъ рукъ судьи и, вернувшись, чтобъ еще разъ объѣхать арену цирка и показаться народу, взялъ съ собою и сына, разгоряченная и возбужденнаго, и поставилъ его въ колесницѣ рядомъ съ собою, чтобы и онъ раздѣлилъ съ нимъ его торжество. Это было поистинѣ торжество его. Его несравненный сынъ, какъ статуя изъ живой слоновой кости, держась за плечо отца, гордо покачивался, стоя въ колесницѣ. Когда лошади проходили вокругъ арены, громъ восторга наполнилъ циркъ, и тысячи зрителей рукоплескали и кричали:

— Слава сыну Гермаса, наслѣднику счастья!

Оглушительная буря восклицаній и быстрое мельканіе въ воздухѣ безчисленныхъ плащей испугали лошадей; онѣ рванулись впередъ и натянули удила. Одна изъ вожжей оборвалась. Лошади бросились вправо, таща за собою накренившуюся колесницу, которая съ зловѣщимъ трескомъ ударилась о камень ограды арены.

Въ одно мгновеніе колесо разлетѣлось вдребезги, ось ударилась о землю, и колесница полетѣла впередъ, качаясь и ломаясь.

Страшнымъ усиліемъ Гермасъ удержался кое-какъ на полуразрушенной колесницѣ. Но ребенка при первомъ же толчкѣ съ силою отбросило въ сторону, и голова его ударилась о камень. Когда Гермасъ подбѣжалъ къ нему, онъ увидѣлъ его лежащимъ на пескѣ, какъ сорванный цвѣтокъ.

VI.

На носилкахъ перенесли ребенка во Дворецъ Золотыхъ Колоннъ и призвали самаго опытнаго врача Антіохіи. Всю ночь Гермасъ, какъ потерпѣвшій кораблекрушеніе, пламенно ожидающій разсвѣта, не отрывалъ глазъ своихъ отъ блѣдныхъ закрытыхъ вѣкъ, подобныхъ бутонамъ лиліи. Когда они наконецъ открылись, глаза ребенка горѣли отъ жара, и губы шевелились въ безумномъ бреду. Цѣлыми часами нѣжный дѣтскій голосокъ разносился по заламъ и комнатамъ великолѣпнаго дворца, полный отчаянія, то разрастаясь въ пронзительные страдальческіе крики и нечеловѣческій хохотъ, то затихая въ глухихъ жалобахъ и болѣзненныхъ стонахъ.

Звѣзды загорались и потухали; солнце поднималось и заходило; розы распускались и свертывались въ саду; птички пѣли и засыпали въ купахъ жасминовъ; но въ сердцѣ Гермаса не было ни пѣнія, ни цвѣтовъ, ни свѣта, — а только одна невыразимая скорбь. Только ужасная боязнь роковой развязки. Онъ жилъ, какъ въ кошмарѣ; онъ видѣлъ страшный Призракъ, приближающiйся къ нему, и чувствовалъ себя безсильнымъ отогнать ея или вырваться отъ него; онъ сдѣлалъ все, что только было возможно сдѣлать, и ему оставалось только одно: —ждать.

Онъ приходилъ и уходилъ, то бросаясь къ постели, какъ-будто не имѣя силы находиться далеко отъ нея, то убѣгая отъ больного, какъ будто не въ силахъ оставаться близъ него. Домашніе, даже Атенаиса, боялись остановить Гермаса, —такое безграничное отчаяніе выражало лицо ея.

Въ сумерки второго изъ этихъ нескончаемыхъ дней онъ заперся въ библіотекѣ; масло въ лампѣ выгорѣло, и она погасла, оставивъ въ воздухѣ струйку дыма. Резеды и розмаринъ, которые ставились ежедневно въ комнатахъ, въ этотъ день не перемѣнили, и онѣ издавали тяжелый ароматъ тлѣнія. Великолѣпный списокъ Теокрита валялся смятый на полу. Гермасъ сжался въ креслахъ, какъ человѣкъ, въ которомъ даже самый источникъ жизни высохъ.

Въ этой темнотѣ кто-то подошелъ къ нему; но онъ не поднялъ даже головы. Чьи-то пальцы коснулись до него, и тонкая рука легла на плечо ея. Это была Атенаиса, ставшая на колѣни передъ нимъ и тихо-тихо шептавшая ему:

— Гермасъ, онъ почти кончается... ребенокъ нашъ. Ея голосъ слабѣетъ съ каждымъ часомъ; онъ то стонетъ и призываетъ, чтобы кто-нибудь пришелъ помочь ему, то смѣется... Сердце мое разрывается!.. Теперь онъ спитъ. Сейчасъ покажется луна, и если не произойдетъ перемѣны, онъ уже не увидитъ солнечная восхода... Не можемъ ли мы сдѣлать что-нибудь? Нѣтъ ли какой силы, которая могла бы спасти его? Неужели же нѣтъ никого, кто бы сжалился надъ нами и спасъ бы насъ? Призовемъ, выплачемъ помощь себѣ! Вымолимъ, чтобъ онъ жилъ!

Да, это и было ему нужно: молиться!

Это — единственное, что могло бы дать ему облегченіе; молиться, излить кому-нибудь скорбь свою; найти силу, превосходящую его силы, ухватиться за нее и вымолить ея помощь и милосердіе. Не сдѣлать этого, значитъ—перестать быть человѣкомъ, уподобиться животному, которое остается нѣмымъ, когда погибаетъ его дитя. Можно ли оставить сына своего страдать и умирать, безъ усилія, безъ крика, безъ мольбы? Онъ опустился на колѣни рядомъ съ Атенаисою.

— Изъ глубинъ пропасти, со дна бездны взываемъ мы о милосердіи! Свѣтъ очей нашихъ потухаетъ! Дитя наше умираетъ! О, дитя мое, дитя мое!.. Даруй ему жизнь, Ты, Милосердный...

И ни слова... только одна мертвая пустота! Руки Гермаса, воздѣтыя съ мольбою, упали на мраморъ стола; онъ чувствовалъ подъ своими пальцами холодную поверхность полированная камня; рукопись, задѣтая имъ, съ шелестомъ упала на полъ. Шумъ робкихъ далекихъ шаговъ слуги донесся изъ-за полуоткрытой двери. Сердце Гермаса было подобно куску льда. Онъ медленно поднялся съ колѣнъ, держа за руку Атенаису.

— Это безполезно, —сказалъ онъ: —нечего намъ больше дѣлать! Когда-то прежде я зналъ что-то, что могло бы намъ помочь, но я забылъ это; все испарилось, и я отдалъ бы все, что имѣю, чтобъ теперь опять овладѣть этимъ въ этотъ часъ, въ эту минуту горькая испытанія!

Едва произнесъ онъ эти слова, какъ рабъ вошелъ въ комнату и нерѣшительно приблизился къ нему.

— Господинъ, — сказалъ онъ: — Іоаннъ Антіохійскій, которая ты запретилъ намъ впускать въ домъ, опять пришелъ. Онъ не хочетъ ничего слышать объ отказѣ и ждетъ въ настоящую минуту въ пріемной. Марціонъ тамъ же, съ нимъ, и старается удалить его.

— Идемъ! — сказалъ Гермасъ свой женѣ: — идемъ къ нему, потому что, мнѣ вѣрится, показалась заря освобожденія въ нашей безпросвѣтной темнотѣ!

Въ большой залѣ стояли два человѣка: Марціонъ, съ презрительнымъ взглядомъ и иронической улыбкой, старавшійся заставить уйти назойливая посѣтителя, и Іоаннъ, молчаливый, спокойный и терпѣливый; рабы съ безпокойствомъ смотрѣли на нихъ. Іоаннъ остановилъ испытующій взоръ на измученномъ лицѣ Гермаса.

— Сынъ мой, я зналъ, что еще увижу тебя даже безъ зова твоего. Я пришелъ къ тебѣ, потому что узналъ, что ты въ большомъ горѣ.

— Это правда! —съ чувствомъ воскликнулъ Гермасъ. —Мы скорбимъ! Скорбь безнадежная постигла насъ, скорбь проклятая! Нашъ ребенокъ умираетъ! Мы нищіе! Мы покинуты! Мы сокрушены! Во всемъ этомъ домѣ, во всемъ мірѣ нѣтъ никого, кто бы могъ помочь намъ! Когда-то прежде, когда я былъ съ вами, я зналъ кого-то, я зналъ слово, имя, въ которомъ мы могли бы найти надежду. Но я потерялъ его. Я его отдалъ вотъ этому человѣку, который навсегда отнялъ его у меня! — сказалъ онъ, показывая на Марціона, губы которая скривились презрѣніемъ.

— Слово, имя! —засмѣялся онъ: —что это такое? О, святѣйшій и премудрый епископъ! Вѣдь это вещь призрачная, вещь безъ реальности, выдуманная людьми, чтобы выразить ихъ собственныя мечты и фантазіи! Кому нужно похищать подобную вещь? Развѣ одни безумные польстятся на нее. И, кромѣ того, молодой человѣкъ разстался съ нею добровольно, по честно заключенному и исполненному договору. Я ему обѣщалъ то, что онъ и получилъ: здоровье, богатство, наслажденіе и славу. А онъ что далъ мнѣ взамѣнъ? Имя безъ всякаго значенія, которое было для него лишь обузою...

— Служитель демона, молчи!

Голосъ Іоанна разнесся по залѣ, какъ трубный звукъ.

— Есть имя, которая никто не можетъ принимать всуе. Имя, которая никто не можетъ потерять, не Потерявъ себя самого! Имя, передъ которымъ трепещутъ демоны! Исчезни скорѣе, прежде чѣмъ я произнесъ его!

Марціонъ отступилъ въ тѣнь одной колонны. Тутъ стояла на пьедееталѣ великолѣпная лампа. Онъ съ грохотомъ уронилъ ее и во время общая смятенія исчезъ молча, какъ тѣнь...

Іоаннъ обратился тогда къ Гермасу и съ любовью въ голосѣ сказалъ ему:

— Сынъ мой, ты еще больше согрѣшилъ тѣмъ, что не позналъ самого себя. Имя, съ которымъ ты разстался такъ легкомысленно, есть тайна всей жизни, всякой радости, всякаго мира. Безъ него міръ ничего не значитъ, жизнь не имѣетъ отдыха, смерть—утѣшенія. Это слово очищаешь любовь, утѣшаетъ въ скорби, даетъ незыблемую надежду. Это — самое драгоцѣнное изъ всего, что когда-либо слышало ухо человѣческое! Это — имя Того, Кто даетъ намъ жизнь, движеніе и всѣ блага, которыми радуемся мы; имя Того, Кто, хотя бы мы и забыли Его, никогда не забываешь насъ! Имя Того, Кто жалѣетъ насъ, какъ мы жалѣемъ свое больное дитя! Имя Того, Кто, хотя бы мы заблудились далеко отъ Него, отыскиваешь насъ въ пустынѣ и Кто послалъ намъ своего Сына, такъ же, какъ Его Сынъ послалъ меня въ эту ночь, чтобы вдохнуть это забытое имя въ сердце, которое погибаетъ безъ него. Слушай, сынъ мой, внимай всею твоею душою благословенное имя Бога, Отца нашего!

Холодная скорбь сердца Гермаса растаяла, какъ таетъ ледяная глыба въ морѣ подъ лучами лѣтняго солнца. Сладкое чувство облегченія пробѣжало по всему существу его. То, что было имъ потеряно, вновь найдено. Роса божественная успокоенія пала на его изсушенное сердце, и завянувшій цвѣтокъ любви человѣческой вновь поднялъ свой вѣнчикъ. Свѣтъ новой надежды заблисталъ передъ нимъ. Онъ всталъ и, стоя, поднявъ руки къ небу, сталъ молить:

— Изъ глубины бездны я взываю къ Тебѣ, Боже, Богъ мой! Будь милосердъ ко мнѣ! Потому что душа моя полна вѣрою въ Тебя! Боже мой! Ты далъ, —не отнимай отъ насъ того, что Ты мнѣ далъ, о, Боже мой! Даруй жизнь сыну моему! О, Ты, Богъ, Отецъ мой! Отецъ! Отецъ!

Глубокое молчаніе послѣдовало за этой молитвою.

— Слушайте! —прошептала Атенаиса, едва смѣя дышать... —Что это? Эхо?

Нѣтъ, не можетъ быть эхо, потому что послышалось снова... Дѣтскій голосъ, ясный и тихій, призывалъ:

— Отецъ! Отецъ!..

Niva-1911-52-cover.png

Содержание №52 1911г.: Благополучiе. Разсказъ А. Будищева. (Окончание). Потерянное слово. Легенда Г. Ванъ-Дейка. В. А. Сѣровъ. А. К. Беггровъ. Н. Н. Златовратскій. Н. Н. Бекетовъ. Къ рисункамъ. Новый Уставъ о воинской повинности въ Гос. Думѣ. Русско-персидское столкновеніе. Оглавленіе „НИВЫ“ за 1911 годъ.