Родэнъ и Толстой 1911 №3

From Niva
Jump to: navigation, search

Родэнъ и Толстой.

Очеркъ Л. М. Камышникова.

I.

Въ дни, когда умиралъ Толстой, Родэну минуло 70 лѣтъ. Они никогда не встрѣчались, эти два колосса мірового искусства, и, вѣроятно, не находили въ этомъ никакой надобности. Толстой послѣднихъ лѣтъ былъ несомнѣннымъ антагонистомъ всего того, что дѣлалъ Родэнъ. А этотъ послѣдній — слишкомъ французъ для того, чтобы интересоваться даже такимъ, изумительной геніальности, иностранцемъ, какъ Левъ Толстой.

И вдругъ теперь, когда Толстой умеръ, по Петербургу разнеслась вѣсть, способная встрепенуть многихъ и вызывающая въ душѣ цѣлый рой различныхъ чувствъ и впечатлѣній.

— Родэнъ, — разсказывало мнѣ на-дняхъ одно освѣдомленное лицо: — ѣдетъ въ Россію. Онъ намѣренъ собрать матеріалы, касающіеся внѣшности русскаго генія, для того, чтобы запечатлѣть черты Толстого своимъ изумительнымъ рѣзцомъ.

Если этотъ слухъ подтвердится, то въ жизни семидесятилѣтняго творца „Мыслителя“ наступаетъ моментъ, который будетъ отмѣченъ, какъ самая величественная черта его, въ общемъ незамѣчательной, біографіи.

Въ жизни французскаго скульптора никогда не было такихъ сложныхъ потрясеній, такихъ жестокихъ проваловъ въ бездну смятеннаго духа и столь же могучихъ порывовъ ввысь, какія, мы знаемъ, произошли не разъ въ долгіе годы исканій правды у великаго покойника...

Ровный, утвердившійся на опредѣленномъ планѣ художественныхъ достиженій, геній Родэна ни разу за семьдесятъ лѣтъ не свернулъ съ намѣченнаго пути.

Четырнадцатилѣтнимъ мальчикомъ явился Родэнъ въ Парижъ, незамѣтный среди многихъ, но съ первыхъ же шаговъ обнаружившій огромное упорство и исключительную для ребенка волю.

Безсознательно, влекомый одной только жаждой воплотить дѣйствительность въ линіи и формы, соотвѣтствующіе реальности видимаго, Родэнъ долгіе годы рисовалъ, не думая о томъ, къ чему приведетъ его это точное изученіе натуры.

Въ противоположность Толстому, Родэнъ созрѣвалъ очень медленно, и первое крупное его произведеніе—„Граждане изъ Калэ“— создано было имъ на 38-мъ году жизни.

Къ этому же времени и относится то проникновеніе его въ суть воспринятой формы, то своеобразное пониманіе динамики вещей, которое и сдѣлало изъ Родэна самую могущественную фигуру въ искусствѣ современной Франціи.

Уроженецъ маленькаго города Бовэ, выросшій среди величавыхъ тѣней прошлаго, подъ сѣнью таинственныхъ сводовъ старой готики, Родэнъ лишь въ зрѣломъ возрастѣ сознавалъ ихъ возрождающее вліяніе, силу и дѣйствительность этого увлекательнаго міра грезъ.

Но, современникъ намъ по рожденію, ревностный поклонникъ жизни и воплощеннаго въ природѣ движенія, Родэнъ не могъ оставаться въ сферѣ одного только отвлеченнаго мечтанія о Богѣ.

Долгіе годы изученія классиковъ, преимущественно греческаго искусства эпохи наивысшаго расцвѣта его, не могли оставить Родэна безучастнымъ къ красотѣ земного, грѣховнаго тѣла.

Родэнъ настолько глубоко проникся этой красотой пластической Греціи, что въ его представленіи сѣрый мраморъ эллинскихъ статуй жилъ настоящей, ему доступной и имъ воспринятой, жизнью.

— Венера Милосская—настоящая женщина, живая, реальная,— воскликнулъ онъ однажды:—назовите ее какимъ угодно именемъ и она отзовется на него.—Но воскрешенный въ искусствѣ мраморъ эллиновъ зажилъ подъ рукой Родэна жизнью современной женщины, живой, стремительной, ежеминутно иной.

Если Венера Милосская можетъ только откликаться на зовъ, то женщины Родэна, стремительныя и гибкія, срываются съ своихъ мѣстъ и, какъ лавина, обрушиваются на помраченное чувствомъ существо современнника.

Родэнъ никогда не былъ пѣвцомъ женскаго тѣла—par excellence.

То, чтб больше всего интересовало и интересуетъ Родэна — „движеніе въ Космосѣ“ — онъ находилъ одинаково и въ тѣлѣ мужчины, какъ и женщины. Тѣло потому наиболѣе идеальная для художника форма, что въ немъ лучше и съ наибольшей полнотой олицетворяется идея вѣчнаго космическаго движенія — залогъ истинной жизни. Внѣ движенія—нѣтъ ничего. Для Родэна внѣ тѣла не было движеній. Когда ему однажды пришлось по заказу изобразить великаго своего соотечественника Бальзака, и онъ почувствовалъ, что безсиленъ сдѣлать то, что ему было единственно - цѣнно — движеніе — въ стѣсняющихъ предѣлахъ европейскаго платья, онъ предпочелъ не дѣлать ничего. И геніальная голова Бальзака понынѣ покоится на нетронутой рѣзцомъ глыбѣ мрамора. Въ другой разъ— въ статуѣ Виктора Гюго— онъ внялъ голосу своего непреодолимаго тяготѣнія къ космосу и изобразилъ гражданина Франціи нагимъ, чѣмъ значительно была шокирована вся буржуазная Франція.

Насколько Родэнъ космиченъ, видно хотя бы изъ того, какъ мало мыслитъ онъ живую, измѣнчивую форму человѣческаго тѣла внѣ какихъ бы то ни было аксессуаровъ окружающей его природы.

Его живыя, трепетныя, куда-то стремящіяся тѣла всегда имѣютъ какой-либо фонъ, глыбу скалы, часть зданія (каріатиды), просто -невыраженную массу камня. Чтобы дать движеніе, надо выразить и покой. Только тогда намъ и понятны будутъ перспективы трехъ измѣреній, въ которыхъ творитъ геній скульптуры.

Изъ трехъ элементовъ создалось творчество Родэна: статическаго искусства эллиновъ, глубоко реальнаго — по собственному признанію Родэна; изъ чисто духовности готики, ея абсолютной устремленности къ жизни вѣчной, потусторонней, и изъ реальности современной, динамической, перемѣнчивой и порывистой, какой представлена она въ цѣломъ—въ самомъ сердцѣ современности—Парижѣ.

II.

Толстой по своей внѣшности оказался совершенно неуловимъ для пластическаго воспроизведенія. Теперь, когда его уже нѣтъ, но образъ его ощущается всѣми, прикоснувшимися къ неизсякаемой мощной духовности его великаго генія, становится очевиднымъ, что истинный обликъ Толстого не сохраненъ для потомства.

И не потому онъ не сохраненъ, что не нашлось художника, способнаго воплотить дорогія черты, а потому, что для воплощенія ихъ не было у изображавшихъ его никакихъ побуждающихъ къ творчеству данныхъ.

Толстой—фигура героическая. Но этотъ легендарный, героическій человѣкъ жилъ въ обыденной обстановкѣ случайныхъ, лишь внѣшне его характеризующихъ, подробностей.

То основное—что жило въ Толстомъ, звало къ „тихому бунту“ его протестующую душу и привело его къ такому величаво-трагическому концу— не могло отразиться въ обстановкѣ, теперь, какъ мы уже точно знаемъ, противной его истиннымъ переживаніямъ.

Вся многогранная, многообразная жизнь восьмидесятитрехлѣтняго мыслителя наложила послѣдовательные пласты на его великую душу, и отразить ихъ въ живомъ, точномъ изображеніи не оказался въ силахъ никто изъ современныхъ художниковъ. Мы имѣемъ множество портретовъ Толстого, работы цѣлаго ряда даровитыхъ русскихъ художниковъ. Начиная, кажется, съ Крамского, Толстого послѣдовательно изображали и Рѣпинъ, и Пастернакъ, и Гинцбургъ, и Аронсонъ, вплоть до профессіональнаго литературнаго портретиста г. Пархоменки. Но даже у лучшихъ изъ нихъ Толстой либо „писатель въ лаптяхъ“, либо популярный человѣкъ, всѣмъ знакомый, но столь далекій въ случайной обстановкѣ даннаго на картинѣ момента. Никто еще не забылъ шума, поднятаго газетами вокругъ портрета Толстого работы Рѣпина, изобразившаго писателя босымъ, съ Евангеліемъ въ карманѣ и руками за поясомъ. Но кто станетъ отрицать, что центромъ вниманія въ то время былъ не Толстой, какъ мыслитель, не ликъ его, способный вдохновить генія, а элементъ „анекдотизма“.

Рѣпинъ—мастеръ тѣла, но въ плоскости, совершенно противоположной той, въ которой творитъ другой геній тѣла—Родэнъ.

Въ то время, какъ для Родэна тѣло—лишь движущаяся частица великаго космоса, въ которой отразилось его мощное тяготѣніе къ вѣчно-прекрасной жизни, для Рѣпина оно — живой, запечатлѣнный кистью организмъ, существующій независимо отъ всѣхъ прочихъ окружающихъ его явленій дѣйствительности. Силу жизни Рѣпинъ чувствуетъ во всемъ, что связываетъ его живыми нитями съ правдой настоящаго, сегодняшняго дня. При этомъ Рѣпинъ, какъ кажется, никогда не выбираетъ объекта, онъ органически не способенъ предпочесть одно явленіе природы другому, съ одинаковой теплотой изображая красивое и безобразное. Пожалуй, отъ этого у многихъ и сложилось убѣжденіе въ томъ, будто Рѣпинъ преимущественно выбираетъ въ жизни одно только уродливое, животное. Таково, между прочимъ, утвержденіе г. Чуковскаго. Врядъ ли такой взглядъ на Рѣпина правиленъ. Для него не существуетъ въ природѣ ни красоты ни безобразія. Онъ все видимое заноситъ въ альбомъ, а такъ какъ красоты въ жизни безконечно меньше, то, естественно, безобразіе на картинахъ Рѣпина по отношенію къ красотѣ находится въ такой же пропорціи, какъ и въ настоящей, дѣйствительной жизни.

Въ жизни Толстого,—въ его работѣ за плугомъ, питьѣ чая,— не было, да и не могло быть той красоты, которая сближаетъ въ искусствѣ отдѣльное явленіе природы со всѣмъ величіемъ космоса". Физіономія автора „Войны и Мира“—дивный образецъ красоты всечеловѣческой, воплощенная въ оболочку человѣческой некрасивости. Эту человѣческую некрасивость и воспроизводилъ намъ всегда Рѣпинъ, и винить его за это невозможно. Напротивъ, надо быть глубоко благодарнымъ художнику, который съ такимъ мастерствомъ сумѣлъ запечатлѣть для потомства черты писателя. По нимъ мы съ безупречной точностью сумѣемъ опредѣлить форму и внѣшность того великаго генія, внутреннее содержаніе котораго представляетъ для насъ такую исключительную цѣнность.

Скульптурныя изображенія Толстого еще менѣе удачны.

Какъ наиболѣе схожій съ внѣшнимъ обликомъ великаго писателя, называютъ бюстъ работы Ильи Гинцбурга. Я имѣлъ возможность подробно разсмотрѣть эту безспорно лучшую работу г. Гинцбурга. Работу свою онъ выполнилъ съ большою любовью и исключительнымъ стараніемъ. Его Толстой въ своемъ родѣ „человѣческій документъ“, до того точно, фотографически-правильно воспроизводитъ онъ оригиналъ. И мнѣ вполнѣ понятенъ протестъ г. Гинцбурга противъ снятія маски съ лица Толстого, ибо послѣ того, что сдѣлалъ г. Гинцбургъ, никакой маски больше не нужно.

Есть еще одно произведеніе, изображающее писателя. Это—бронзовая маска г. Аронсона, сдѣланная съ натуры. Недавно одна петербургская газета провозгласила эту работу Аронсона, какъ лучшее воспроизведеніе образа автора „Войны и Мира“. Между тѣмъ на скульптурѣ г. Аронсона Толстой — просто не похожъ. При этомъ г. Аронсонъ не избѣжалъ обычной для него сентиментальной слабости, которая такъ не идетъ къ изображенію Льва Толстого.

Тутъ мы вплотную подошли къ вопросу, который представляется мнѣ наиболѣе существеннымъ въ трактованіи темы объ изображеніяхъ великаго писателя.

Вся сложная духовная эволюція толстовскаго міросозерцанія являетъ собою примѣръ одного изъ грандіознѣйшихъ міровыхъ подвиговъ по пути къ выясненію правды человѣческой на землѣ.

Въ отношеніи къ огромному комплексу идей, толкающихъ человѣчество впередъ, Толстой—одинъ лишь этапъ этого движенія, этапъ грандіозный по своему значенію.

По сравненію съ тѣмъ, что представляетъ собою духовное существо великаго писателя, его внѣшній обликъ—лишь случайная форма, болѣе значительная для современниковъ, нежели для тѣхъ, кто въ вѣкахъ времени сохранитъ въ себѣ живую память о великомъ творцѣ грядущихъ цѣнностей истины.

Толстой—величавая легенда, разнообразные варіанты которой не поддаются учету его современниковъ. Пройдутъ вѣка, и, кто знаетъ, быть-можетъ, обликъ Толстого затеряется въ дебряхъ легендъ и миѳологическихъ преданій о немъ. Быть-можетъ, человѣчество создастъ иной обликъ, отличный отъ того, который знаемъ и чтимъ; примѣры этому въ исторіи бывали. Въ лучшемъ случаѣ останется та внѣшняя схема, которая, благодаря завоеваніямъ современной техники и искусства, [имѣетъ всѣ шансы быть зафиксированной навѣкъ. Но человѣческое преданіе — то же искусство. И оно неминуемо надѣлитъ образъ Толстого чертами, не отмѣченными современниками, близорукими людьми, глазъ которыхъ не проникаетъ въ перспективу вѣковъ. Съ этой точки зрѣнія всякое изображеніе Толстого не такимъ, какимъ онъ былъ въ дѣйствительности, представляется глубоко невѣрнымъ, почти кощунственнымъ.

Другое изображеніе, кромѣ реальнаго, кажется вообще немыслимымъ при жизни человѣка, для котораго временное пребываніе на землѣ—лишь мигъ въ неучтенной вѣчности его существованія.

О Толстомъ современный ему художникъ имѣетъ право говорить одну только истину. Этой истиной и былъ подлинный ликъ Толстого; все, что отъ мастера—было тогда лишь въ предѣлахъ его личныхъ настроеній, вкусовъ, манеры.

И не въ этомъ ли причина того, что величайшій пластическій художникъ нашего времени—Родэнъ—не пожелалъ изображать Толстого при его жизни. Не чувствовалъ ли онъ, что то истинно-художественное въ природѣ — вѣчное движеніе гармоническихъ линій въ дисгармоническомъ хаосѣ—не подчинится его творческой фантазіи, коль скоро она приблизится къ генію будущаго— Толстому.

Жизнь вообще представляется Родэну въ видѣ какой-то безконечной, волнующейся, устремленной впередъ линіи. Живой Толстой съ уставившимися, сосредоточенно-спокойными, такими неподвижными чертами извѣстнаго всему міру, лица не содержалъ въ своей внѣшности тѣхъ элементовъ духовной стремительности, которые одни только и способны вдохновить Родэна.

Какъ истинный художникъ, Родэнъ не могъ не почувствовать, что голая фиксація внѣшнихъ чертъ Толстого не выразитъ предъ человѣчествомъ того значенія, которое представляетъ для него Толстой-творецъ. Въ лучшемъ случаѣ это была бы только новая родэновская трактовка на тему о случайности великаго облика, временно принадлежавшаго тому, кто по существу своему вѣченъ.

На это Родэнъ не рискнулъ пойти. И онъ былъ правъ. Мы первые бы осудили Родэна за такое толкованіе Толстого при жизни. Теперь —иное дѣло; теперь, когда Толстого уже нѣтъ среди насъ, когда освобожденная отъ плоти великая душа его устремилась въ глубину вѣчныхъ временъ, личность Родэна-художника неминуемо должна выступить на сцену жизни.

Если вѣрно, что семидесятилѣтній геній великаго французскаго искусства собирается въ Россію, чтобы своимъ, такимъ еще мощнымъ, рѣзцомъ запечатлѣть образъ русскаго писателя, мы должны встрѣтить его съ подобающимъ значенію момента торжествомъ.

То, что было невозможно при жизни Толстого, стало желаннымъ теперь.

Въ искусствѣ вселенной только одинъ человѣкъ способенъ сейчасъ выразить могучую красоту момента, когда освобожденная душа Толстого изъ плѣна временнаго пребыванія среди насъ перешла въ свободный чертогъ вѣчности.

Этотъ художникъ—Родэнъ. Ему семьдесятъ лѣтъ, и съ осуществленіемъ его вдохновенный идеи медлить нельзя. Если бы можно было помочь ея осуществленію!

Niva-1911-3-cover.png

Содержание №3 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе). — Въ тихомъ уголкѣ. Стихотвореніе Петра Быкова. — Между небомъ и землей. Очеркъ И. Кипренскаго.—Родэнъ и Толстой. Очеркъ Л. М. Камышникова.—Млечный путь. Очеркъ Н. С. Павловскаго.—Насѣкомыя-разрушители. Очеркъ М. Орлова.—Эмиръ бухарскій.—А. М. Скабичевскій.—Къ рисункамъ.—Вздорожаніе продуктовъ (Вопросы внутренной жизни).—Черные дни Португаліи (Политическое обозрѣніе).—Объявленiя.

РИСУНКИ. Сумерки. — Осенняя выставка картинъ „Товарищества Художниковъ“ въ С.-Петербургѣ (12 рисунковъ). — Зарожденіе Марсельезы. Руже де Лиль сочиняетъ французскій національный гимнъ. — Млечный путь (3 рисунка). — „Насѣкомыя-разрушители“ (9 рисунковъ). Эмиръ бухарскій Сеидъ-Абдулъ-Уль-Ахадъ-ханъ. — Вступившій на престолъ эмиръ бухарскій его высочество Сеидъ-Миръ-Алимъ.—Критикъ А. М. Скабичевскій.—П. Н. Волковъ.

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго“ кн. 19.

г. XLII. Выданъ: 15 января 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.