Смерть короля 1915 №3

From Niva
Jump to: navigation, search

Смерть короля.

Разсказъ Як. Окунева.

Пана Винцента Лабенскаго изъ Подбродья, по прозвищу „панъ круль“, знаютъ всѣ въ Польшѣ. Знаютъ и его маленькій хуторокъ съ мельницей, съ лѣскомъ на холмѣ, съ барскимъ флигелькомъ, который лѣтомъ весь тонетъ въ зеленой листвѣ яблонь и вишенъ; знаютъ его причуды и страсть къ канарейкамъ; знаютъ наконецъ и его крутой нравъ, но любятъ его, и если какой-нибудь панъ, хотя бы самый захудалый, изъ поднанковъ, а то и совсѣмъ изъ хлоповъ, ѣдетъ изъ Плоцка въ Подбродье, то онъ непремѣнно свернетъ съ большого шляха и заѣдетъ провѣдать „пана круля“ Винцента Лабенскаго.

И все же, хотя пана Винцента знала, кажется, каждая собака въ Польшѣ, ему было скучно, невыносимо скучно, особенно съ той поры, когда пришелъ однажды пробощъ изъ Залихвостья и сказалъ, что объявлена война, и что нѣмцы идутъ на Подбродье.

Почему нѣмцамъ понадобилось именно Подбродье, пробощъ и самъ толкомъ не зналъ, но онъ разсуждалъ, примѣрно, такъ:

— Наши войска, панъ, станутъ подковою, а нѣмцы ужъ непремѣнно нападутъ клиномъ. Такая ужъ, панъ, стратегія у нѣмцевъ, чтобы строиться клиномъ. И тогда они войдутъ въ Подбродье.

Панъ круль мысленно послалъ пробоща къ дьяволу, а вслухъ сказалъ только:

— Эге!

А такъ какъ онъ ничего, кромѣ этого, не сказалъ, то пробощъ скоро уѣхалъ, выпивъ только „противъ лихорадки“ четыре стакана крѣпкаго панскаго меда.

Итакъ, пану крулю было скучно. Вторую недѣлю лилъ нудный осенній дождь; небо низко нависло надъ старой вишней, надъ скворечникомъ, надъ тремя желтыми сараями, любимый кенаръ пана нахохлился и не пѣлъ сегодня, а панъ Янъ, управляющій, длинный человѣкъ, похожій на ножницы, на которыя натянули штаны и куртку, уѣхалъ въ городъ за сѣменами для теплицы.

И отъ скуки панъ круль задумался, а задумавшись, вспомнилъ свою молодость. Вспомнилъ онъ про то время, когда, кромѣ гонора, у него еще не было ничего, какъ онъ изъѣздилъ полсвѣта въ погонѣ за счастьемъ и какъ нашелъ свое счастье въ Подбродьѣ, женившись на паннѣ Ядвигѣ Волоцкой, которая принесла съ собою это имѣніе и подарила ему сына Іеронима. Вспомнилъ панъ и про свои чудачества, про то, какъ онъ однажды пріѣхалъ къ сосѣду пану Яцеку и, увидѣвъ, что у того много книгъ въ кожаныхъ переплетахъ съ золотымъ обрѣзомъ, спросилъ;

— А сколько у тебя, панъ Яцекъ, книгъ?

— Четыре тысячи томовъ, — отвѣтилъ панъ Яцекъ.

— Такъ у меня ихъ будетъ восемь тысячъ.

И черезъ нѣкоторое время въ усадьбу пана круля привезли восемь тысячъ новенькихъ нарядныхъ книгъ изъ Лейпцига.

Управляющій Янъ, никогда въ жизни не прочитавшій ни одной книги, совсѣмъ растерялся и воскликнулъ:

— Іезусъ-Марія! Куда мы дѣнемъ столько бумаги?

Свалите ихъ въ клуню, и чортъ ихъ раздери — отвѣтилъ панъ.

Или еще:

У пана Буйницкаго были рѣдкія собаки. Хотя пана круля тошнило отъ запаха псины, но онъ рѣшилъ, что у всякаго порядочнаго человѣка должны быть собаки, и приказалъ:

— Я хочу, чтобы у меня были три своры собакъ. И когда ихъ привезли въ усадьбу и спросили пана круля, что съ ними дѣлать, панъ стукнулъ кулакомъ по столу и крикнулъ:

— Три дьявола вамъ, панъ Янъ, въ печенку! Кто здѣсь управляющій—я или вы! И развѣ я знаю, что дѣлать съ собаками? Пусть бѣгаютъ.

И многое, многое вспомнилъ панъ круль, но отъ воспоминаній ему не стало веселѣе на душѣ. Онъ, положимъ, не совсѣмъ довѣрялъ пробощу, но все же скребло что-то на сердцѣ у пана, И когда Явтухъ привезъ съ почты газеты, то панъ круль сразу набросился на нихъ.

Господи! О чемъ пишутъ эти идіоты! Ну, вотъ, напечатано крупными буквами: „Война“. А что подъ этими буквами? Сначала какой-то олухъ напечаталъ про идею войны. Подумаешь: и-де-я! Одинъ человѣкъ ѣстъ фазана, и у него одна идея въ головѣ, а другой жретъ картошку, и вотъ у него другая идея. Пусть-ка эти умники скажутъ, чего такого поѣлъ Вильгельмъ, что вдругъ захотѣлъ воевать! Идея! Пѣтухъ, которому кухарка завтра перерѣжетъ горло, кричитъ „кукареку“ на весь міръ и тоже думаетъ, что это идея. Посмотримъ дальше: „изъ достовѣрныхъ источниковъ намъ сообщаютъ“. Врешь! Ничего тебѣ не сообщаютъ, а ты самъ себѣ сообщилъ, чтобы стянуть у добраго человѣка лишній пятакъ... Дальше стихи Лидіи Полонецкой. Ей бы замужъ да дѣтей рожать, а она—стихи. Столъ—полъ—молъ—волъ, подумаешь, какая мудрость! Ага! Вотъ оно самое.

Панъ круль старается прочесть напечатанное, но строчки прыгаютъ передъ его глазами, и изъ этого выходитъ чортъ знаетъ что, а не разумныя человѣческія слова.

— Іеронимъ!—зоветъ панъ своего сына.

Изъ боковой комнаты выходитъ мальчикъ лѣтъ шестнадцати, болѣзненный, съ блѣднымъ лицомъ и грустными сѣрыми глазами. Панъ круль смотритъ на сына и думаетъ, качая головой, о томъ, что у Іеронима чахотка, что онъ скоро умретъ, какъ умерла мать, и грустно и тяжело пану крулю, и хочется молиться за сына,

Пусть сынъ умретъ, но онъ не будетъ ничего просить у пана Бога, потому что гоноръ дороже всего на свѣтѣ.

— ГІрочти, Іеронимъ.

Сынъ читаетъ о томъ, что нѣмцы взяли Подбродье, и что они идутъ къ Плоцку.

— Врешь!—кричитъ панъ круль.

— Такъ напечатано,—пожимая плечамяи говоритъ Іеронимъ.

— Напечатано. Мало ли что напечатано. Пошелъ вонъ! — совсѣмъ разсердился панъ круль на сына.

Черезъ часъ панъ круль опять зоветъ сына:

— Іеронимъ, иди сюда!

И опять ему становится тяжело на душѣ, когда онъ видитъ мертвенно блѣдное съ двумя яркими розовыми пятнами на щекахъ лицо сына и слышитъ его хриплое дыханіе.

— Трудно тебѣ, Іеронимъ?

— Я скоро умру, отецъ.

Панъ круль не хочетъ этого: не умретъ Іеронимъ, ни за что не умретъ. Панъ круль стучитъ кулакомъ по столу.

— Я не спросилъ тебя, когда ты умрешь. Зачѣмъ ты говоришь объ этомъ?

Дождь усилился и барабанитъ по крышѣ. Пали сумерки на усадьбу пана, всю Польшу окутали осеннія сумерки. Толстая Явдоха зажгла лампу и не уходитъ изъ комнаты, хотя ей нечего здѣсь дѣлать. Она смотритъ на пана, на Іеронима и вздыхаетъ.

— Ну?—спрашиваетъ ее панъ круль.

— Всѣ люди ушли, панъ: Михалько, Кастуська, Чеславъ—всѣ ушли.

— Ну?

— Сегодня ночью могутъ прійти нѣмцы.

Ну?

— Я запрягу, панъ, Гайдука. Поѣдемъ и мы.

— Чортова баба! Развѣ ты не видишь, что Іеронимъ боленъ, и что его въ такую погоду нельзя никуда везти? Глупая баба!

— Закутать бы его хорошенько...

— Гдѣ твое мѣсто, Явдоха?

— На кухнѣ, мой панъ.

— Ну, и ступай туда. Живо, пока я тебѣ не отшибъ твой толстый задъ! Маршъ!

Явдоха уходитъ, а панъ приказываетъ сыну:

— Іеронимъ, возьми съ полки Библію. Такъ. Открой ее и читай.

— Въ какомъ мѣстѣ открыть, отецъ?

— Открой наугадъ. Читай!

Дождь стучится въ окна: откройте, добрые люди! Завываетъ вѣтеръ въ трубѣ, гдѣ-то скрипитъ на ржавыхъ петляхъ ставень. Іеронимъ читаетъ сдавленнымъ голосомъ: „И станетъ земля желѣзомъ подъ вашими ногами, изсохнетъ грудь ея, и сосцы матери твоей дадутъ горькій ядъ вмѣсто молока, А небо сдѣлается мѣдью надъ вашими головами. Такъ будетъ“.

— Кто сказалъ это?

— Пророкъ Іеремія, отецъ.

Брось книгу и ступай спать.

Сильнѣе поднялся вѣтеръ, и плачетъ онъ, бродяга, шатаясь по полямъ, по лѣсамъ, по опустѣвшимъ деревнямъ. Слышно, какъ въѣхалъ кто-то на деревянный мостъ: стучатъ копыта лошадей.

Нѣмцы! А кто такіе нѣмцы?—Люди. Развѣ они сдѣлаютъ что-нибудь дурное Іерониму? Быть этого не можетъ, чтобы люди убивали людей безъ всякой причины. Подъѣхали къ крыльцу. Фыркаютъ лошади, звенятъ стремена, и кто-то говоритъ низкимъ басомъ. Панъ круль встаетъ во весь свой огромный ростъ, закидываетъ назадъ сѣдую голову и идетъ къ дверямъ:

Кто тамъ?

— Откройте!

Это не нѣмцы.

Панъ круль открываетъ двери. Въ комнату входитъ промокшій и усталый человѣкъ—офицеръ. Совсѣмъ молодой и похожъ на Іеронима, такой же блѣдный, такой же усталый.

Офицеръ быстро, но внимательно осматриваетъ пана круля и, рѣшивъ что-то въ умѣ, спрашиваетъ:

— Это ваша мельница тамъ, на горѣ?

— А то чья же, если не моя?

Офицеръ кладетъ свою руку на плечо пана и быстро говоритъ:

— За нами идетъ отрядъ нѣмцевъ. Подъ Заболотьемъ—наши казаки. Это справа. Мой отрядъ спрячется въ лѣсу, у Шпилей— слѣва отъ вашей усадьбы! Бы честный человѣкъ?

Панъ круль гордо поднимаетъ голову и закусываетъ губы.

— За такой вопросъ въ мое время дрались. на пистолетахъ, панъ офицеръ.

Оставьте. Теперь не время обижаться... Если нѣмцы придутъ сюда, вы зажжете мельницу. Поняли?

Конечно, это рискованное предпріятіе. Но панъ круль киваетъ головою и пожимаетъ руку офицеру:

— Да поможетъ вамъ панъ Богъ.

И, вспомнивъ снова, хмуритъ свои сѣдыя брови и добавляетъ:

— Словомъ, это будетъ сдѣлано.

Отрядъ ушелъ. Опять тихо въ домѣ, и опять плачетъ вѣтеръ за окномъ, а панъ круль ходитъ взадъ и впередъ по комнатѣ и думаетъ о сынѣ, о своемъ бѣдномъ мальчикѣ, который скоро умретъ,—скорѣе, чѣмъ можно было ожидать. Издали доносится глухой рокотъ, словно перекатываютъ бочку по мостовой. Панъ круль прислушивается съ минуту и кличетъ Явдоху.

— Вотъ что, Явдоха,—говоритъ онъ ей.—Возьми спички, склянку съ керосиномъ и иди садомъ къ мельницѣ. Ее нужно зажечь.

— Какъ, мельницу зажечь? Что вы сказали, панъ?

— Да, да, зажечь нашу старую мельницу. Пусть она горитъ ярко. Не жалѣй керосина, Явдоха. Зажжешь, а потомъ утекай подальше, если боишься смерти...

— Я не могу, панъ. Какъ хотите, я не могу зажечь нашей старой мельницы.

— А я могу? Ну, поворотъ налѣво—маршъ! Чтобы черезъ полчаса мельница горѣла, какъ костеръ въ Ивановъ день.

Явдоха, всхлипывая, уходитъ. А у самаго крыльца слышится рѣзкій окрикъ:

— Halt!

Панъ круль садится въ кресло, спиною къ дверямъ, и дѣлаетъ видъ, будто читаетъ Библію. Онъ слышитъ за своей спиной звонъ шпоръ, шаги нѣсколькихъ людей, но не поворачиваетъ головы. Эти люди обращаются къ нему на своемъ языкѣ, но панъ круль хотя и понимаетъ, о чемъ они спрашиваютъ его, ни за что не отвѣтитъ, пока они въ его домѣ не заговорятъ съ нимъ на его языкѣ. Онъ, панъ круль, говоритъ только по-польски, и наплевать ему на всѣ другіе языки, пока онъ хозяинъ въ своемъ домѣ. И когда кто-то, догадавшись, хлопнулъ его по плечу и спросилъ по-польски, кто онъ, панъ круль сразу вскакиваетъ на ноги и, гордо оглядѣвъ человѣка въ черномъ мундирѣ съ каской на головѣ, рѣзко говоритъ:

— Войдя въ домъ, христіане снимаютъ шапки, паны нѣмцы.

Ихъ шесть человѣкъ, и всѣ они, переглянувшись, быстро исполняютъ требованіе пана круля.

Позвольте представитъся, — говоритъ самый старшій, съ кровавымъ шрамомъ отъ лба до подбородка, и протягиваетъ пану руку. Панъ прячетъ свои руки въ карманы.

— Я не желаю знакомиться съ вами. Я не звалъ васъ. Вы сами ворвались въ мой домъ. Вамъ нужно знать, кто я? Я — Винцентъ Лабенскій, по прозвищу панъ круль, дворянинъ и помѣщикъ. Больше мнѣ нечего сказать вамъ.

Здѣсь только-что были русскіе. Куда они ушли?—глядя ему въ глаза, спрашиваетъ офицеръ. — Только правду, иначе вы будете разстрѣляны.

Панъ круль отступаетъ на два шага, осматриваетъ съ ногъ до головы офицера и качаетъ головой:

— Ахъ ты, щенокъ! Развѣ панъ круль даже подъ пистолетомъ лгалъ когда-нибудь въ жизни?

— Значитъ, вы знаете, гдѣ они?

— Знаю.

— И скажете?

— Нѣтъ.

— Если вы черезъ десять минутъ не скажете намъ, гдѣ находятся русскіе, вы будете разстрѣляны.

Панъ круль смотритъ въ окно и бормочетъ:

— Десять минутъ... десять минутъ... этого достаточно.

И, обратившись къ офицеру, говоритъ:

— Мнѣ наплевать на ваши слова, по правдѣ сказать. Но черезъ десять минутъ вы, пожалуй, узнаете, гдѣ русскіе.

Изъ своей комнаты вышелъ Іеронимъ. Онъ встревоженъ, бѣдный мальчикъ, на губахъ у него крававая пѣна. Должно-быть, онъ съ испугу закашлялся.

Въ чемъ дѣло, отецъ?

— Ничего, Іеронимъ, ничего. Паны офицеры пріѣхали. Видишь?

Панъ круль готовъ помириться съ Богомъ. Пусть Онъ сохранитъ только жизнь Іеронима. Но панъ Богъ этого не хочетъ.

— Это вашъ сынъ? Мы угостимъ и вашего сына, если вы захотите этого, панъ помѣщикъ, — говоритъ офицеръ и, положивъ предъ собою часы, садится на стулъ.

Мокрыя стекла въ окнѣ становятся вдругъ красными, какъ будто кровавый дождъ полилъ съ неба и залилъ ихъ. Дрожатъ на окнѣ багровыя капли крови. Въ комнату вбѣгаетъ рослый солдатъ и быстро-быстро говоритъ офицеру что-то по-нѣмецки, озлобленно косясь на пана.

А панъ круль усмѣхается въ свой сѣдой усъ:

— Ага, что съѣли, лайдаки?

Ну, что жъ, господинъ помѣщикъ, вы сдѣлали свое, а мы сдѣлаемъ свое дѣло. Собирайтесь,—холодно говоритъ офицеръ.

Чуть ощутимая дрожь пробегаетъ по тѣлу пана круля. И дрогнувшимъ голосомъ онъ спрашиваетъ офицера, указывая глазами на сына:

— И онъ?

И онъ,—отвѣчаетъ офицеръ.

Чортъ возьми! Отчего это закружилась такъ голова у пана круля? Ты боишься смерти, старый лайдакъ?

— Іеронимъ, намъ придется прогуляться немного по саду съ паномъ офицеромъ. Это недалеко вѣдь, панъ?

— Совсѣмъ недалеко. У первой стѣны,—усмѣхаясь, отвѣчаетъ тотъ.

— Надѣнь, Іеронимъ, пальто. На дворѣ сыро. И калоши надѣнь. Вѣдь можно простудиться безъ калошъ, панъ офицеръ?

— Разумѣется.

...Сильно сердится панъ Богъ. Вѣтеръ такъ и рветъ, такъ и мечетъ, бросая вмѣстѣ съ дождевыми каплями желтые листья, послѣдніе листья.

— Осторожно, Іеронимъ. Здѣсь можно промочить ноги. Собачья погода, не правда ли, господинъ офицеръ?

— Совершенно вѣрно, господинъ помѣщикъ.

— Теперь, Іеронимъ, мы станемъ у этой стѣны, а панъ майоръ... Кажется такъ? Да, Панъ майоръ покажетъ намъ одинъ очень интересный военный экзерсисъ.

— Отецъ, они насъ убьютъ?

— О нѣтъ, мой трусишка. Видишь, солдаты выстраиваются, берутъ свои ружья какь на прицѣлъ. Сейчасъ они повернутся налѣво кругомъ маршъ. Закрой глаза, Іеронимъ, и когда панъ офицеръ сосчитаетъ до трехъ, сразу открой ихъ. Увидишь, какая штука выйдетъ!

— Feuer!—скомандовалъ офицеръ.

Панъ круль упалъ рядомъ съ сыномъ, обнявъ его шею, и послѣднія слова, которыя онъ шепнулъ, были:

— Вотъ и все, мой Іеронимъ.

Niva-1915-3-cover.png

Содержание №3 1915г.: СОДЕРЖАНИЕ. ТЕКСТЪ: Дневникъ военныхъ дѣйствій. К. Шумскаго.— Сказка Бельгіи. В. Я. Свѣтлова.—Бельгіи. Стихотвореніе И. М. — Смерть короля. Разсказъ Як. Окунева. — Германіи. Стихотвореніе Елены Ѳедотовой. — Въ пользу раненыхъ. Разсказъ М. Павлинскаго. — Чорохскій край. Очеркъ П. В. Нестерова.—Объявленія.—Отклики войны.

РИСУНКИ: Засада.— Къ грандіозной побѣдѣ сербовъ (5 рис.). — Конференція нейтральныхъ монарховь—скандинавскихъ королей въ Мальмэ.—Утро въ окопахъ.— Исправленіе желѣзно-дорожнаго пути, послѣ отступленія германцевъ. — Телефонисты.— Исправленіе нижними чинами желѣзно-дорожнаго батальона пути, испорченнаго германцами.—Мельница около Ловича, на которой пойманы были за сигнализаціей два шпіона. —Воронка, образовавшаяся отъ взрыва шестидюймоваго австрійскаго снаряда. Бомба съ аэроплана.—Укладка снарядовъ въ зарядные ящики у станціи желѣзной дороги.—Въ Галиціи, занятой нашими войсками (3 рис.). — Во Фландріи (2 рис.).—У Ипра. Бельгійцы вь окопахъ. — Разрушенный мостъ въ Бельгіи, на которомъ погибъ поѣздъ съ французскими ранеными. —Въ Аргоннскомъ лѣсу. Несгораемый шкапъ мэріи одной изъ деревень, взорванный и ограбленный нѣмцами . — Госпиталь въ Санлисѣ. Стѣна со слѣдами бомбардировки. — Белъгійцы съ крыши вагона обстрѣливаютъ непріятеля, атакующаго желѣзную дорогу. — Герой-епископъ города Арраса, монсиньоръ Лебедэ. — Изъ дѣйствующей арміи (7 рис.). — Непріятельская армія (3 рис.).— Чорохскій край (11 рис.). — Эрзерумъ. Базаръ на главной улицѣ.— Рѣка Кара-су, притокъ Евфрата, въ восьми верстахъ къ сѣверу отъ Эрзерума.—На русско-турецкомъ фронтѣ.

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій И. А. Бунина“ кн. 1 и второй полулистъ карты театра военныхъ дѣйствій.