Солнце Жизни 1911 №14

From Niva
Jump to: navigation, search

Изъ книги „Солнце Жизни“.

А. М. Ѳедорова.

Судныя Ворота.


Мѣста, гдѣ нѣкогда происходили великія событія человѣческой жизни, обладаютъ особенной властью и обаяніемъ для дальнѣйшихъ поколѣній. Но люди не ограничиваются однимъ утвержденіемъ этихъ мѣстъ, имъ нужны еще болѣе точныя свидѣтельства, нужны камни, предметы, на которыхъ отпечатывалисъ бы слѣды если не самого интересующаго ихъ лица, то хоть слѣды его современниковъ. Однако это далеко отъ фетишизма, потому что фетишизмъ предполагаетъ воплощеніе въ предметѣ самой личности. Уже не говоря о научномъ значеніи подобнаго рода предметовъ, я бы даже не сказалъ, что въ полусознательномъ стремленіи къ нимъ нѣтъ возвышенныхъ и вѣрныхъ побужденій. Вѣдь стараемся же мы оградить дерево, цвѣтокъ отъ злыхъ и стихійныхъ посягательствъ на него и обносимъ его для защиты крѣпкой оградой. Такой же защитой служатъ и эти предметы по отношенію къ тому или другому событію, образу, даже идеѣ. Еще понятнѣе радость, невольно овладѣвающая при видѣ камня, на который ступала нога Того, Кого считаютъ Бого-человѣкомъ, и я вполнѣ раздѣляю восторгъ, который испыталъ тотъ, кто въ раскопкахъ натолкнулся на порогъ Судныхъ Воротъ при постройкѣ такъ называемаго русскаго дома.

Несмотря на довольно поздній ночной часъ, меня потянуло посмотрѣть этотъ порогъ. Черный сонный арабъ отперъ мнѣ дверь и съ керосиновой лампой въ рукахъ повелъ по лѣстницѣ вверхъ, внизъ, пока я не очутился у старой арки временъ Константина и Елены, около которой сбоку опредѣлялись громадные камни еще болѣе глубокихъ временъ.

Какъ показали раскопки, это были камни городской стѣны, къ которой извнѣ примыкала Голгоѳа. Стѣна шла на сѣверо-западъ, и тутъ же, внизу, сохранился камень городскихъ воротъ, въ которомъ цѣлы углубленія для желѣзныхъ запоровъ.

Черезъ эти ворота и провели Христа отъ Пилата. На этотъ камень, несомнѣнно, должна была ступить Его нога на пути на Голгоѳу. Открытіе этого камня имѣло руководящее значеніе въ утвержденіи Голгоѳы, Via Dolorosa и другихъ священныхъ памятниковъ. Въ позднѣйшее время здѣсь былъ храмъ. Сохранился и алтарь древняго храма временъ Константина и Елены, полъ, части лѣстницы. На этомъ мѣстѣ теперь построенъ новый храмъ при русскомъ домѣ, и есть небольшой музей, изъ котораго, впро- чемъ, всѣ достопримѣчательности почему-то перевезены въ зданіе Духовной миссіи.

Въ этомъ же музеѣ меня поразилъ образъ Христа.

Рѣпинъ!

-- Почему же онъ здѣсь, а не въ церкви?

— Синодъ не утвердилъ.—Во-первыхъ сіянія вокругъ головы Христа нѣтъ, во-вторыхъ, крестъ Онъ несетъ изъ сплошного дерева, а въ-третьихъ, и несетъ его не той стороной, какъ принято писать на иконахъ. И выходитъ, что это не икона, а картина, потому и мѣсто ея среди этихъ обломковъ.

Лампада чадитъ, и свѣтъ ея освѣщаетъ то огромные древніе камни, то перетянутую желѣзнымъ обручемъ красную изъ египетскаго гранита колонну. Арабъ держитъ лампу сбоку, и тѣнь отъ его большой фигуры въ длинной полосатой абаѣ падаетъ на стѣны, на икону, на порогъ древнихъ воротъ.

— Да, эти камни, несомнѣнно, видѣли Христа, — сказала мнѣ провожавшая меня завѣдующая этимъ домомъ.

И вѣдь вотъ бываетъ же такъ, что иногда одно какое-нибудь слово вдругъ получаетъ особенно острый смыслъ. Мнѣ такъ ясно представилось въ ту минуту, что камни именно видѣли. Это какъ будто и теперь чувствовалось при взглядѣ на нихъ. Среди новыхъ камней они одни имѣли свое опредѣленное, почти живое выраженіе. Сгибаясь подъ тяжелой ношей, Христосъ проходилъ мимо нихъ. Быть-можетъ, при видѣ Голгоѳы Онъ даже въ изнеможеніи и мукѣ прислонился къ одному изъ нихъ, и потъ и слезы, смѣшиваясь съ кровавыми каплями, текли по Его лицу.

И камни видѣли это, и съ тѣхъ поръ они затаили въ себѣ что-то вѣчное и печально-живое.

Въ теченіе этой ночи я нѣсколько разъ былъ тамъ, и эти камни всегда свидѣтельствовали одно и то же. Съ крыши этого дома днемъ я видѣлъ много интереснаго: весь Іерусалимъ, и почернѣвшія арки древняго храма, и Храмъ Гроба Господня, и Сіонъ. Ясно опредѣлялась древняя городская стѣна, которая шла отсюда съ одной стороны къ скалѣ Моріа, съ другой — къ Дамасскимъ воротамъ. Тамъ, около этихъ воротъ, есть кофейня, гдѣ любятъ вечеромъ сидѣть старые арабы, покуривая кальяны, съ свѣтящимися въ сумеркахъ въ маленькихъ жаровняхъ угольками, попивая кофе. Такая кофейня имѣется у воротъ каждаго восточнаго города и, несомнѣнно, была она и около Судныхъ Воротъ.

И также шли тогда верблюды и ослики, и поднимали пыль черныя козы и бѣлыя овцы. Да и весь Іерусалимъ былъ, вѣрно, такой же.

Высокая согнувшаяся пальма поднимается надъ плоскими и куполообразными кровлями іерусалимскихъ зданій. И такая трогательно-одинокая эта пальма, точно заплутавшаяся или попавшая въ каменный плѣнъ. Конечно, этой пальмѣ не много лѣтъ, но она почему-то особенно приближаетъ этотъ новый Іерусалимъ къ тому, что былъ во время Христа, и мой взглядъ подолгу останавливается на ней съ особенной отрадой и нѣжностью.

II.

Преторія.

Мрачные катакомбы-провалы, сіяющія, какъ колодцы полузавалившіяся пещеры, которыя ведутъ Богъ знаетъ куда. Каменные мѣшки со слѣдами цѣпей, съ отверстіями, выбитыми въ камнѣ, куда ставились ноги преступника въ то время, какъ руки приковывались къ цѣпи. Пробоины въ стѣнахъ, въ которыя подавали преступнику пищу и питье; въ нихъ и наблюдали за нимъ стражники, для которыхъ здѣсь же въ камняхъ выдолблены ниши, жесткое солдатское ложе.

Это—недавно обнаруженная общественная тюрьма древнихъ временъ. Несомнѣнно, она существовала и во время Христа, такъ какъ первые христіане превратили ее въ подземный храмъ, не уничтожая однако слѣдовъ тюрьмы. Тутъ еще сохранились древнія иконы. Дерево иныхъ превратилось въ пыль, другихъ —все изъѣдено и ноздревато, какъ медовые соты. Но на одной иконѣ, болѣе позднѣйшей, нашли годъ—630-й отъ Р. X.

Коричневыя, тоже успѣвшія наполовину разрушиться, кости, хрупкія, какъ песчаникъ, сложены тутъ же, у одной изъ нишъ.

Можетъ-быть, это—кости схороненныхъ здѣсь христіанъ-подвижниковъ, которыхъ бросали, какъ падаль, въ эти глубокіе колодцы. По крайней мѣрѣ, тутъ эти кости и нашли при раскопкахъ.

Очень вѣроятно, что отсюда были выведены разбойники, распятые вмѣстѣ съ Христомъ на Голгоѳѣ. Говорятъ, что изъ полузавалившихся пещеръ ходъ ведетъ прямо къ Голгоѳѣ, и разбойниковъ провели подземнымъ ходомъ. Тутъ же сидѣлъ въ такомъ случаѣ и Варрава, отпущенный на свободу вмѣсто Христа.

Разрушался много разъ Іерусалимъ, но тюрьму, да еще подъ землей, разрушать было не зачѣмъ: такое мѣсто всегда могло пригодиться не для той, такъ для иной цѣли. Еще за десятки лѣтъ до раскопокъ это мѣсто было извѣстно, по преданію, старожиламъ іерусалимскимъ, да и Via Dolorosa заставляла предполагать тутъ поблизости нѣчто подобное. Тюрьма, очевидно, должна была находиться недалеко отъ Преторіи, и такимъ образомъ обнаруженіе ея вполнѣ подтверждаетъ достовѣрность мѣстонахожденія Преторіи, а также направленія Крестнаго Пути.

Къ сожалѣнію, раскопки ведетъ не ученый, а простой греческій архимандритъ о. Серафимъ, которому и принадлежитъ это мѣсто. Онъ воздвигъ надъ нимъ маленькую деревянную веранду, всю обставленную цвѣтущими растеніями, гдѣ посѣтителей угощаютъ ликерами и коньякомъ. Молоденькій греческій монашекъ, состоящій при этой церковкѣ, утверждалъ, что тутъ и лифостра-тонъ, съ котораго Пилатъ показывалъ Христа народу. Но показываемый имъ лифостратонъ возвышается едва ли не надъ самой тюрьмой, что совершенно невѣроятно. Гораздо вѣрнѣе предположеніе, что Преторія — по сосѣдству, на мѣстѣ нынѣшнихъ турецкихъ казармъ. Тамъ сохранилась и часть древней лѣстницы, которая будто бы вела на лифостратонъ... Другая половина этой лѣстницы увезена въ Римъ, въ церковь Іоанна Латеранскаго. Когда я вышелъ изъ этого подземелья на воздухъ, мнѣ представилось, что я въ дѣйствительности былъ не только въ темницѣ той эпохи, но какъ будто и не въ наше время.

Свѣтило хищное палестинское солнце, пожирающее влагу и зелень, заставляющее землю то твердѣть, какъ желѣзо, то разсыпаться, какъ пепелъ.

Въ глубинѣ улицы налѣво за турецкими казармами зеленѣли тихіе холмы Елеона, а направо, сквозь арку, открывалась восходящая къ Голгоѳѣ масса іерусалимскихъ плоскихъ крышъ, блестѣвшихъ отъ солнечнаго свѣта.

Слѣва во дворикѣ радостная зеленая пальма, сестра той, которую я видѣлъ съ крова русскаго дома.

На аркѣ была надпись: Ecce homo. Отсюда шелъ по смертному пути Спаситель. Я шагъ за шагомъ прошелъ по этому пути. Очень вѣроятно, что улицы шли именно вотъ этими изломанными линіями. Вѣдь восточные города строились безъ всякихъ плановъ. Зачѣмъ же было прокладывать новые пути, строить новыя мостовыя тамъ, гдѣ хоть частью сохранились они. Да и мѣста, которыми приходилось проходить, также навѣрное мало чѣмъ отличались отъ бывшихъ здѣсь двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ. Мрачные своды, подъ которыми чернѣли забытыя проржавѣвшими рѣшетками и затянутыя паутиной окна; сараи для скота, откуда несетъ прѣлымъ навозомъ, и тутъ же на поворотѣ—базаръ съ ободранными тушами, съ массой зелени. Общественная баня, откуда пахнетъ мыломъ и паромъ, и гдѣ видны отдыхающіе послѣ мытья люди...

Блестятъ мѣдныя кастрюли открытой кухни, гдѣ варится и жарится всякая всячина, и бьетъ въ носъ терпкій запахъ съѣстного. Тутъ же и лавочка съ прохладительными напитками, съ буке- тами цвѣтовъ, воткнутыхъ въ стаканы. Масса народа въ библейскихъ костюмахъ. Все движется, шумитъ... И такъ же навѣрное было и тогда, когда Онъ шелъ здѣсь въ сопровожденіи римскихъ солдатъ, падая подъ крестомъ, обливаясь потомъ и кровью.

На мѣстѣ VI паденія, гдѣ Симонъ Киринеянинъ возложилъ на себя Его крестъ, остановилась толпа австрійскихъ паломниковъ. Католическій монахъ съ неподвижно-краснымъ лицомъ, съ ложноскромными глазами и красными пухлыми губами, всталъ на камень и заговорилъ о событіи, связанномъ съ этимъ мѣстомъ.

Съ артистическими жестами и паузами, съ дутымъ паѳосомъ онъ призывалъ и всѣхъ присутствующихъ раздѣлить нынѣ это бремя. Молчаливое стадо паломниковъ слушало его, понуривъ головы, и, когда онъ эффектно закончилъ свою рѣчь и, спрыгнувъ съ камня, оказался весьма небольшого роста,—паломники уныло и гнусаво затянули псаломъ.

Они, конечно, остановились еще около лавочки, гдѣ, по преданію, Вероника отерла полотенцемъ потъ и кровь съ лица Христова. Эта сцена грубо воспроизведена тутъ же на фигурахъ во весь ростъ, которымъ настоящее мѣсто въ провинціальномъ паноптикумѣ, а не на Via Dolorosa. Но эти раздражающія мелочи не могли нарушить общаго впечатлѣнія близости къ тому времени. Послѣ VIII остановки уже нѣтъ указаній на остальную часть пути на Голгоѳу, но это и не важно. Камень Судныхъ Воротъ опредѣляетъ вполнѣ это направленіе. Днемъ и ночью проходилъ я по этому пути, и каждый разъ невольный трепетъ заставлялъ меня останавливаться посреди пути. Двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ! Двѣ тысячи лѣтъ!

Громадный храмъ стоитъ на мѣстѣ Голгоѳы. Въ этотъ день храмъ полонъ вѣрующими во Христа. Но каждый разъ, какъ я подхожу къ этому мѣсту, шумъ, который идетъ оттуда, эти крики голодной жизни, устроившей не только на площадкѣ, но и въ самомъ храмѣ вѣчный базаръ,—все это вмѣстѣ со звономъ оружія о каменныя плиты заставляетъ меня съ острой тревогой закрывать глаза.

И тогда какъ будто исчезаютъ всѣ эти зданія, загромоздившія когда-то пустынное лобное мѣсто, и въ приливахъ и отливахъ человѣческаго шума слышатся дикіе голоса толпы, отъ которыхъ дрожь проникаетъ въ сердце.

Что было бы, если бы эти люди жили въ то время?

III.

Сіонъ.

Русскіе паломники тянутся за гробомъ мимо Яффскихъ воротъ и по большой дорогѣ поднимаются на Сіонъ: тамъ православное кладбище. Уныло поютъ усталые печальные голоса: хоронятъ своего брата-крестьянина, котораго Господь сподобилъ умереть въ Іерусалимѣ, Сейчасъ его зароютъ на Сіонѣ, на томъ самомъ Сіонѣ, который Библія называетъ радостью земли, горой и домомъ Божіимъ. „Врата Сіона любитъ Господь болѣе всѣхъ селеній Іакова“. На Сіонѣ, прославленномъ пророками и воспѣтомъ царемъ Давидомъ, могила котораго находится здѣсь же, были великолѣпные сады Соломоновы.

„Даже до вертограда гроба Давидова идутъ, до купели устроенныя, до дому сильныхъ“.

Но никто не знаетъ истиннаго мѣстонахожденія Давидовой могилы, хотя и указываютъ мусульмане въ домѣ, построенномъ на мѣстѣ Тайной Вечери, горницу, гдѣ дѣйствительно есть могила, покрытая выцвѣтшей зеленой матеріей, но это не могила Давида.

И можетъ-быть, русскій паломникъ будетъ лежать рядомъ съ гробницей, гдѣ схороненъ великій псалмопѣвецъ и царь. Такъ земля равняетъ великихъ и ничтожныхъ, оправдывая мудрое изреченіе другого царя, сады котораго также благоухали вокругъ Сіона:

„Суета суетъ и всяческая суета“.

Дворцы, сады и фонтаны Соломона и Давида стали прахомъ, и на мѣстѣ ихъ хоронятъ нищихъ русскихъ богомольцевъ. Только Имя Христа будетъ вѣчно украшать гору эту и вызывать благоговѣніе вѣрующихъ.

Здѣсь Христосъ провелъ съ учениками послѣдніе часы и здѣсь происходила Тайная Вечеря.

Конечно, комнатка съ колоннами изъ краснаго египетскаго гранита, которую показываютъ, какъ мѣсто Тайной Вечери, не могла сохраниться отъ временъ Христа въ такомъ видѣ. Особенно это впечатлѣніе оскорбляетъ ея новая покраска ради посѣщенія германскаго принца. Но что горница могла быть на этомъ мѣстѣ, очень вѣроятно.

Извѣстно, по свидѣтельству св. Епифанія, что на мѣстѣ горницы Тайной Вечери была построена первая христіанская церковь, а церковь на этомъ мѣстѣ, несомнѣнно, была, о чемъ сохранилось преданіе, да и колонны, оставшіяся здѣсь, весьма вѣроятно принадлежали церкви.

Я былъ на Сіонѣ не одинъ разъ. И самъ не знаю—почему, меня тянуло сюда, несмотря на сомнѣнія. Можетъ-быть, привлекала сама великая трагическая красота этого послѣдняго совмѣстнаго пребыванія Христа со Своими учениками.

Отъ Вечери послѣдней на Сіонѣ,

Христосъ сошелъ подъ тѣнь сѣдыхъ маслинъ,

Въ уснувшій садъ на Елеонскомъ склонѣ.

И сюда же Онъ приведенъ былъ въ полночь, въ домъ Кайафы, связаннымъ, поруганнымъ и избитымъ.

Тамъ, гдѣ теперь армянскій монастырь, и находился домъ Кайафы. Домъ Анны былъ неподалеку, и они до разсвѣта посылали Христа другъ къ другу.

Я радъ былъ побывать въ армянскомъ монастырѣ. Своими древними синими изразцами онъ похожъ на монастырь св. Іакова здѣсь же на Сіонѣ. Въ этомъ монастырѣ указываютъ темницу Христа и даже древнюю виноградную лозу во дворѣ, около которой будто бы грѣлся Петръ, когда стража, приведшая Христа, развела здѣсь огонь. И самъ по себѣ, безъ отношенія къ этимъ событіямъ, монастырь произвелъ на меня впечатлѣніе старины, мира и истинно-церковнаго покоя, который такъ рѣдко встрѣтить въ другихъ іерусалимскихъ православныхъ церквахъ. Съ Сіона славный видъ на долину Гигонскую, на Іосафатову долину, на Іерусалимъ, на горы Моава. Красноватые холмы; зеленыя равнины; бѣлые камни, и надъ всей этой библейской картиной—синее глубокое небо.

Вдоль сѣверной стѣны иду я къ Силоамскому источнику. Нельзя сказать, чтобы дорога была особенно пріятна: изъ нея сдѣлали свалочное мѣсто для всякой дряни. Почему-то особенно много жестянокъ, которыя ослѣпительно сверкаютъ на солнцѣ среди прочаго мусора, кучами гніющаго вдоль всей стѣны.

Село Скудельное раскинулось внизу, по взгорью, и передъ домами, какъ зеленые коврики, бархатятся посѣвы и огороды.

Тропинки вьются, какъ веревочки, внизъ отъ домовъ, и кажется, что дома привязаны этими веревочками гдѣ-то внизу, чтобы не разбѣжались.

Силоамскій источникъ вправо отъ Сіона, внизу. Еще издали слышны женскіе голоса и визгъ. Старая арка. Почернѣлые своды. Глубокая лѣстница внизъ, какъ въ подвалъ, и въ глубинѣ подвала самый источникъ.

Десятки вѣковъ бьетъ здѣсь изъ нѣдръ прохладный, чистый источникъ. Его вода исцѣляла больныхъ, купала Давида, Соломона и Вирсавію. И сейчасъ тамъ купаются арабскія дѣвушки, въ то время, какъ другія, съ жестянками на головѣ, гордой походкой царицъ подходятъ къ источнику.

При каждомъ движеніи босыхъ ногь вздрагиваютъ сильныя, не стянутыя корсетомъ, груди подъ темно-красными вышитыми тканями, и темнѣютъ изъ-подъ опущенныхъ рѣсницъ большіе таинственные глаза. Дѣвушки также сходятъ внизъ по мокрымъ почернѣлымъ ступенямъ, чтобы искупаться и набрать вѣчно текущей воды, а ужъ явившіеся сюда для купанья мужчины нетерпѣливо торопятъ ихъ громкими окриками, въ отвѣтъ на которые раздаются смѣхъ и ропотъ.

Но вотъ онѣ появились оттуда всѣ сразу, какъ стая быстрыхъ пестрыхъ птицъ, веселыя, освѣженныя водою, и радостно подставляютъ солнцу свои лица и здоровыя тѣла.

Очутившійся тутъ же фотографъ хочетъ воспользоваться счастливой минутой и снять ихъ, но онѣ испуганно закрываютъ лица и разсыпаются въ разныя стороны. Я спускаюсь внизъ.

Сыростью камней и свѣжестью воды охватываетъ меня у источника, который бѣжитъ отсюда наружу, и убѣгающія струи шепчутъ вѣщую сказку жизни. Да будетъ благословенна чистота благословеннаго источника.

IV.

Торжества.

На Страстной торжества шли за торжествами.

Въ четвергъ у Гроба Господня происходило Омовеніе ногъ.

Какъ и на всѣ подобныя религіозныя церемоніи, приходилось запасаться билетомъ.

День былъ облачный, довольно свѣжій. Я съ трудомъ пробирался черезъ площадку у храма Вознесенія на кровлю греческаго монастыря, гдѣ были поставлены для зрителей скамьи въ нѣсколько рядовъ, и ахнулъ отъ удивленія, оглянувшись вокругъ.

Казалось, тысячи грачей прилетѣли сюда и не только закрыли самую площадку, но и всѣ карнизы, всѣ выступы, крыши, купола храма и даже крестъ.

Повсюду чернѣли, шевелились и галдѣли люди, какимъ-то чудомъ лѣпясь на ужасной высотѣ на скользкихъ каменныхъ выступахъ и покатостяхъ крышъ.“

Отъ одного вида кружилась голова, и это состояніе еще увеличивалось отъ безпокойнаго восточнаго шума.

Посреди площади стоялъ помостъ, покрытый старымъ, истоптаннымъ ковромъ. На немъ въ два ряда скамьи съ двѣнадцатью подушками, и посреди помоста большой серебряный кувшинъ и тазъ для омовенія ногъ.

Слѣва отъ входа въ храмъ у стѣны было воздвигнуто возвышеніе, и подъ нимъ привязано масличное дерево, знаменующее собою Геѳсиманскій садъ.

Я сидѣлъ рядомъ съ цѣлымъ турецкимъ гаремомъ, охраняемымъ евнухомъ. Турчанки, закутанныя въ свои черныя чадры, съ любопытствомъ поблескивали глазами, живо переговаривались и курили папиросы, украдкой поднимая свои сѣтчатые изары.

Ждать приходилось очень долго. Турецкая стража устала отъ криковъ и борьбы съ напиравшей на помостъ толпой, которая все прибывала и, какъ свинцовая дробь, забила сплошь даже узкую сосѣднюю улицу. Орелъ летѣлъ высоко надъ этой толпой. Зоркіе глаза увидѣли копошащуюся массу, и онъ, вѣрно, подумалъ, что это—сбитое въ кучу стадо. Какъ-то сразу взмылъ въ высоту и долго кружился надъ нами легко и плавно, изрѣдка освѣщаемый солнцемъ, которое въ ярко-синихъ провалахъ вырывалось изъ клубившихся тучъ.

Но скоро тучи совсѣмъ закрыли солнце, и сталъ ощутительнѣе холодный сѣверо-западный вѣтеръ. Упали первыя капли дождя. Мои сосѣдки раскрыли ярко-красные зонтики, которые орлу съ высоты, вѣрно, казались цвѣточками мака. И такіе же зонтики появились внизу.

Съ кавасомъ впереди, громко стучавшимъ булавой о каменныя плиты, прошелъ нашъ архимандритъ о. Леонидъ. Онъ долженъ нынче изображать въ этой церемоніи апостола Петра. Сѣдая борода, высокій клобукъ... Типичное священническое лицо. Кто бы могъ подумать, что этотъ духовный пастырь — по образованію инженеръ-технологъ и до 37 лѣтъ служилъ химикомъ на мануфактурной фабрикѣ Морозовыхъ?

Появились греческіе монахи. Кое-кто изъ нихъ усѣлся подъ помостомъ и украдкой, пряча папиросу въ свой широкій рукавъ, курилъ.

Молоденькій англійскій пасторъ, въ плоской четырехугольной шапочкѣ, усѣлся на самомъ помостѣ и наблюдаетъ картину.

Наконецъ подъ звонъ колоколовъ, съ пѣніемъ пѣвчихъ изъ глубины отверстаго входа храма появились кавасы въ расшитыхъ курткахъ. Черныя рясы и красныя, расшитыя золотомъ, ризы. Заколебались хоругви и заблестѣли доски. Тяжелая серебряная митра патріарха среди нихъ сіяетъ серебромъ, золотомъ и драгоцѣнностями.

Нашъ архимандритъ, уже въ полномъ облаченіи, первый подошелъ къ помосту: Петръ убѣдился, что все готово для Омовенія ногъ и пошелъ сообщить объ этомъ Господу. Явившагося затѣмъ въ сопровожденіи учениковъ патріарха разоблачили, оставивъ съ обнаженной головой, въ бѣломъ одѣяніи, препоясанномъ полотенцемъ. На возвышеніе слѣва вошелъ греческій священникъ и сталъ читать соотвѣтствующія главы Евангелія.

Пѣвчіе запѣли „Киріе Элейсонъ“. Священники, посмѣиваясь, стали разуваться, и церемонія началась.


Пошелъ сильный дождь,

Я порядочно продрогъ.

Но уйти, протиснуться въ этой толпѣ было невозможно. Приходилось ждать конца.

Вдругъ я чувствую, чья-то осторожная рука касается плеча моего.

Оглядываюсь и вижу: простая женщина-паломница протягиваетъ мнѣ теплый пуховый платокъ и говоритъ:

— Вы, видимо, прозябли, господинъ. Такъ и простудиться нетрудно. Не погнушайтесь моимъ платкомъ.

— А какъ же вы?

— У меня кофта теплая. Надѣньте его.

Я взялъ ея платокъ и набросилъ его на плечи.

Если у меня осталось трогательное воспоминаніе объ этомъ утрѣ, такъ я обязанъ имъ этой доброй женщинѣ. Вся же церемонія Омовенія ногъ съ жалкими греческими пѣвчими и шумливой, нелѣпой, празднично-настроенной толпой не произвела на меня никакого впечатлѣнія.

V.

Благодатный огонь.

Наканунѣ пасхальной субботы, этого торжественнаго дня полученія Благодатнаго огня, я вечеромъ зашелъ въ храмъ Гроба Господня.

Тамъ уже было множество народа, спѣшившаго занять мѣста назавтра. И, можетъ-быть, потому это горькое и подавляющее чувство неловкости, которое я всегда испытывалъ здѣсь въ первыя минуты, на этотъ разъ оказалось длительнѣе и острѣе.

Въ праздномъ движеніи по храму шумливой и полудикой толпы, въ этихъ развалившихся, скорченныхъ, спящихъ и сидящихъ по-домашнему чуть ли не у самаго алтаря фигурахъ, въ разбросанныхъ повсюду одѣялахъ и подушкахъ, на которыхъ разноцвѣтными пятнами шевелились арабы, копты, греки, рускіе крестьяне, даже чернокожіе, было что-то напоминающее таборъ. Недоставало только костровъ, да вмѣсто звѣзднаго небеснаго купола надъ всѣмъ этимъ сбродомъ смутно темнѣлъ ободранный куполъ храма Воскресенія, и мрачно стояли старыя грязныя стѣны съ глубокими нишами, лѣстницами и зіяющими ходами въ пещеры и подземелья.

Смутно свѣтились разноцвѣтныя лампады кое-гдѣ. Еле освѣщалась даже Кувуклія Гроба Господня, вокругъ которой сплошной массой шевелились пріѣхавшіе изъ Египта копты. Самое веселое мѣсто было, несомнѣнно, при входѣ, непадалеку отъ Камня Мѵропомазанія, гдѣ, съ одной стороны, тоже совсѣмъ по-домашнему, расположились турки—хозяева храма, съ другой—греческіе монахи или, какъ называютъ здѣсь это отдѣленіе храма, небесная канцелярія. Тутъ продавали назавтра мѣста, и шла оживленная торговля на поминовеніе.

Записывали желающихъ вѣчнаго поминовенія и поминовенія временнаго. И за то и за другое брали соотвѣтствующую плату, при чемъ торговля шла съ запросомъ и уступкой. Шумѣли, спорили, ссорились, приходили, уходили. Иные, даже изъ христіанъ, забывали въ самомъ храмѣ снимать шапки. А между тѣмъ, служки церковные готовились ко всенощной съ Плащаницей и носились по церкви со свѣчами, лѣстницами и пр. атрибутами. Я не сталъ дожидаться богослуженія и ушелъ домой съ стѣсненнымъ сердцемъ. Въ субботу утромъ, часовъ въ 10, двинулись съ кавасами на раздачу Благодатнаго огня.

Утро было солнечное, сухое и обѣщало жаркій палестинскій день. Десятки нищихъ, явившихся на эти дни со всѣхъ окрестностей, въ лохмотьяхъ, съ скрюченными руками и ногами, бросались навстрѣчу и подъ ноги, показывая свои искалѣченные члены, обнажая свои язвы.

— Хаджа... Милость... Спасибо... Христосъ!..—выбрасывали они всѣ русскія слова, извѣстныя имъ, и ударяли о камни своими жестяными кружками и тарелками. Рѣзкій металлическій звонъ вмѣстѣ съ ихъ преувеличенно-жалобными воплями и зазывающими криками лавочниковъ провожали насъ всю дорогу. Хотѣлось скорѣе убѣжать отъ этой музыки, но грязныя, цѣпкія, худыя руки хватались за платье, а ноги скользили по излизаннымъ ногами, отшлифованнымъ до блеска неровнымъ камнямъ безобразной мостовой. Площадка храма. Опять нищіе, богомольцы, продавцы напитковъ и всякой мелочи. Турецкіе солдаты. Шумъ, какъ на базарѣ.

— Берегитесь воровъ! — предупреждаетъ кавасъ.

Каждый день только и слышишь о разныхъ воровствахъ. Да и самого каваса обокрали въ этотъ день карманники.

Наши охранители идутъ одни впереди, другіе позади. На всякій случай сопутствуетъ даже огромнаго роста арабъ, приглашенный только ради этой оказіи. Предстоитъ нешуточное дѣло. Я не безъ грусти разстаюсь съ сіяющимъ солнцемъ и синимъ небомъ. Достаточно перешагнуть порогь храма, чтобы сразу попасть въ другую атмосферу. И шумъ здѣсь другой.

И опять полутьма, сѣрыя облѣзлыя стѣны со слѣдами потековъ; всѣ въ копоти, ссадинахъ и язвахъ. Ободранный куполъ, полуоблѣзлая живопись на стѣнахъ. И все—вверху, внизу—затоплено толпой,—мутной, черной, ожесточенной, куда-то рвущейся толпой, которая становится безпощадной и страшной въ своихъ тревожныхъ колыханіяхъ.

Больше всего женщинъ,—женщинъ всѣхъ націй, и по преимуществу пожилыхъ и старыхъ женщинъ. Онѣ стараются пристать къ нашей компаніи, чтобы пробраться... — куда?—онѣ не знаютъ еще этого сами. Все равно, разъ съ нами кавасы, значитъ—насъ ведутъ куда-то, гдѣ во всякомъ случаѣ лучше, чѣмъ здѣсь.

Ихъ оттираютъ, но онѣ съ умоляющими лицами тянутся опять. Идемъ, какъ сквозь строй. Кто-то хватаетъ меня за руку. Я вижу женщину въ сѣромъ платьѣ и бѣломъ, сбившемся въ сторону, платкѣ. Лицо ея потно, красно и искажено истерической гримасой: вотъ-вотъ разрыдается.

Я сторонюсь, чтобы, насколько возможно, дать ей дорогу, и съ ужасомъ вижу, что она беременна.

— Что же это такое, Господи?—бормочетъ она, указывая движеніями на массивную даму въ бѣломъ, съ большой шляпой на растрепавшихся волосахъ. — Она меня ударила.. Развѣ это возможно? Она вообразила, что я въ платкѣ, такъ, значитъ, простого званія. — А я помѣщица... Меня тутъ многіе знаютъ... Я шестой разъ здѣсь... Я благородная.

Она спѣшитъ высказать все это въ истерической обидѣ, между тѣмъ какъ толпа несетъ насъ куда-то въ сторону, потомъ вверхъ по узкой лѣстничкѣ.

Она еще можетъ искать сочувствія!.. Помнить о своемъ достоинствѣ! Я никакъ не могу понять, что это такое.

Итти въ эту давку въ такомъ положеніи! Шестой разъ! Что же, это такое?.. Неужели вѣра? Безуміе!

Наконецъ мы попадаемъ, задыхающіеся и измятые, куда-то наверхъ, на какіе-то хоры, которые узкимъ горбатымъ мостикомъ висятъ поперекъ церкви на ужасной высотѣ. Прямо подъ нами— сплошная колышущаяся масса головъ и плечъ. И куда ни посмотришь, вездѣ такая же масса: на хорахъ, идущихъ вокругъ всего храма, въ простѣнкахъ, въ ложахъ, въ нишахъ, на лѣстницахъ... Говорятъ, здѣсь нынче до восьми тысячъ народа.

Черныя, грязныя стѣны, рѣшетки, цѣпи... Все мрачно, какъ въ древнемъ казематѣ. И въ забитыя желѣзными рѣшетками окна какъ будто не смѣютъ проникнуть солнце и свѣжій воздухъ.

Душно и смрадно.

Громадныя люстры въ красныхъ чехлахъ, на желѣзныхъ цѣпяхъ свѣшиваются съ купола надъ этой сплошной массой человѣческихъ тѣхъ. Если сорвется хоть одна изъ нихъ, она раздавитъ сотни людей.

Вчера во время всенощной оборвалась большая горящая лампада на Голгоѳѣ. По счастью, падая, она зацѣпилась цѣпью за другую и повисла. Пролилось только горящее масло и причинило ужасные обжоги.

Надъ нами сбоку—ложа на желѣзныхъ опорахъ, но стѣна дала громадную трещину. Въ ложѣ сидятъ монахини, и къ нимъ прибываютъ все новыя и новыя лица. Прямо передъ нами вдали, за другимъ, такимъ же, какъ нашъ, но только совсѣмъ низко поставленнымъ мостикомъ—Кувуклія Гроба Господня. Тамъ и должно совершиться чудо. Послѣ крестнаго хода тамъ долженъ вспыхнуть въ запечатанной часовнѣ огонь, упавшій съ неба, и оттуда патріархъ передаетъ его толпѣ.

Тысячи глазъ жадно устремлены туда. Но намъ съ нашего балкона мѣшаютъ глядѣть впередъ деревянные ангелы съ распростертыми крыльями. Надо найти мѣстечко между этими крыльями, на которыхъ виситъ паутина, и толстымъ слоемъ лежатъ пыль и копоть.

Какъ разъ посрединѣ толпа раздѣлена какъ бы коридоромъ— отъ Кувукліи вплоть до алтаря храма. Тяжелый гулъ наполняетъ стѣны, гулъ огромной, нетерпѣливой, раздраженной и жадно ожидающей чуда толпы, которой трудно дышать въ этой давкѣ.

Но ждать приходится долго. Беременная женщина, очутившаяся также на нашемъ мостикѣ, разсказываетъ опять сочувствующимъ о томъ, какъ ее обидѣли, принявъ за простую, между тѣмъ какъ она благородная. Теперь ужъ она истерически всхлипываетъ и увѣряетъ, что это въ первый разъ случилось изъ тѣхъ шести разъ, что она была здѣсь.

Другая около меня также пытается вызвать вниманіе къ себѣ. Она жалѣетъ всѣхъ находящихся здѣсь и себя также. Она тоже чуть ли не въ пятый разъ здѣсь и всегда устраивалась отлично.

— Я по своему положенію принадлежу къ обществу. Меня даже консулъ къ себѣ два раза приглашалъ. Я и у архимандрита бываю.

Воробей влетаетъ въ одно изъ оконъ, носится нѣкоторое время подъ куполомъ и наконецъ, какъ пуля, летитъ въ другое открытое окно.

Дѣтскіе глаза увидѣли птицу. Дѣтскіе голоса привѣтствуютъ ее. Боже мой, зачѣмъ дѣтей-то притащили сюда?

Снаружи, съ какихъ-то крышъ, возвышеній и карнизовъ, сквозь желѣзныя рѣшетки протягиваются руки съ кувшинами и кружками: туда забрались торговцы напитками и просто водой и продаютъ жаждущимъ.

Ждать становится все тяжелѣе. Въ голову поневолѣ лезутъ мысли о томъ, какая страшная катастрофа каждую минуту можетъ разразиться тутъ.

Скорѣе бы все началось!

Пронзительный колокольный звонъ раздается совсѣмъ близко отъ насъ и какъ-будто падаетъ въ толпу, которая качается во всѣ стороны, какъ черный студень. То бѣлое, что вкраплено въ эту темную массу,— пучки свѣчей въ рукахъ почти каждаго паломника. По числу лѣтъ Христовыхъ — по 33 свѣчи въ каждомъ пучкѣ.

И вотъ я вижу наконецъ, какъ внизу, передъ самой Кувукліей, гдѣ шевелятся красныя фески турецкихъ солдатъ, мелькнули черныя рясы монаховъ и затканныя золотомъ ризы. Поднялись и заколебались малиновыя, разрисованныя хоругви.

Громадная драгоцѣнная митра патріарха блеснула на бѣлыхъ волосахъ. Вскрикнули пѣвчіе, и пошелъ вокругъ часовни крестный ходъ.

Приливы шума становятся все тревожнѣе, и эту тревогу усиливаетъ перезвонъ колоколовъ, который все растетъ. Что тамъ творится еще? Кажется, что съ патріарха не снимаютъ, а срываютъ митру и облаченіе, даже обувь, турецкіе солдаты. Почему такая поспѣшность? Толпа распалена и торопитъ.

Я вижу—патріархъ остается во всемъ бѣломъ, и бѣлые сѣдые волосы разсыпаются вокругъ лысѣющей головы. Онъ опрометью бросается въ Кувуклію. Все какъ будто замираетъ на одну-двѣ минуты.

И вдругъ колокола еще пронзительнѣе, оглушительнѣе вскрикиваютъ сотней высокихъ безумныхъ голосовъ. Пламя свѣта поднимается надъ Кувукліей, и въ ту же минуту, сливаясь съ переходящимъ въ дикій набатъ звономъ, грохочетъ ревъ многотысячной толпы.

Около Кувукліи страшное смятеніе - давка. Тамъ уже идетъ звѣрская драка между сирійцами и коптами изъ-за священнаго огня.

И вдругъ бѣлая фигура съ сѣдыми растрепанными волосами, съ двумя пылающими факелами въ рукахъ, вырывается изъ Кувукліи и бросается къ алтарю между двухъ колышущихся людскихъ стѣнъ. Десятки турецкихъ солдатъ расчищаютъ ему путь и охраняютъ его отъ неистовствъ изступленной толпы, которая иначе растоптала бы старика въ стремленіи воспользоваться огнемъ изъ его рукъ. Но въ то время, какъ онъ вмѣстѣ съ солдатами врывается въ алтарь, гдѣ его уже ждутъ греко-уніатскій, армянскій и абиссинскій архимандриты, также съ пучками незажженныхъ свѣчей, — пламя, полученное отъ патріарха раньше изъ круглыхъ отверстій часовни, разливается по всей церкви огненнымъ озеромъ, и начинается зловѣщая, мрачная оргія огня.

Изступленная толпа машетъ своими громадными факелами, чтобы они скорѣе разгорѣлись, умывается этимъ пламенемъ и опаляетъ себѣ лица, волосы, одежду. Огненными факелами дѣлаютъ крестное знаменіе, гасятъ ихъ и зажигаютъ снова, и опять гасятъ, и такъ до трехъ разъ. Крики становятся бушующими, какъ огонь, и огонь кажется кричащимъ. Колокола визжатъ и стонутъ и вопятъ какъ будто въ безумномъ припадкѣ, и такой же припадокъ начинаетъ овладѣвать всей этой бушующей человѣческой толпой.

Въ клокотаніи огня, въ чаду и дыму, который становится все гуще, все удушливѣе, люди кажутся какими-то извивающимися и копошащимися червями. Сквозь дымъ, клубящійся надъ нами, они сливаются уже въ одну ревущую массу, и пламя огней задыхается отъ ихъ криковъ и дыма. По крайней мѣрѣ свѣчи на часовнѣ гаснутъ, и вотъ сверху въ эту копошащуюся массу летятъ огненныя хлопья: это загораются бумага, вата и тряпки, которыми тушатъ свои свѣчи наверху.

Вотъ-вотъ люди начнутъ задыхаться и бросаться другъ на друга и внизъ, хочется крикнуть:—довольно! И довольно не только потому, что трудно дышать, а потому, что совершается нѣчто безобразное, отвратительное, дико-языческое.

Что это такое? Для чего это? Во имя чего?

Гдѣ въ религіи, въ Евангеліи указаніе на подобное торжество?

Если это символъ небесной благодати, то для чего эта комедія раздѣванія патріарха турецкими солдатами и обыскиваніе его, чтобы онъ, дескать, не протащилъ спичекъ?

Это дикое зрѣлище несовмѣстимо не только съ религіей, но и съ достоинствомъ духовнаго лица столь высокаго сана. Да просто даже съ достоинствомъ человѣка! Поневолѣ приходится думать, что вся эта варварская комедія ведетъ къ тому, чтобы обморочить народъ. И гдѣ же это происходитъ? У Гроба Господня, да еще въ такое время! Я вспоминаю негодованіе священника въ Іерихонѣ, изливавшаго передо мной свою душу послѣ того, какъ греческій архимандритъ откровенно засмѣялся на его вопросъ о томъ: какъ нисходитъ Благодатный огонь?

Можетъ-быть, въ народной потребности чуда находятъ оправданіе и сами дѣлатели Благодатнаго огня.—Но въ такомъ случаѣ они избрали плохой путь. Гнилыя подпорки слѣдовало бы замѣнить новыми, болѣе стойкими. Или они полагаютъ, что на ихъ вѣкъ хватитъ, а дальше имъ нѣтъ никакого дѣла? Но арабская мудрость гласитъ:—Богъ слишкомъ великъ, чтобы приписывать ему то, что они дѣлаютъ Его Именемъ. И если такія выдумки поддерживаются самой толпой, то ею онѣ и разрушаются, а такого рода разрушенія рѣдко обходятся безъ катастрофъ.

VI.

Неби Муса.

Наканунѣ Пасхи черезъ Іерусалимъ и изъ Іерусалима громадныя толпы мусульманъ отправляются въ Іудейскія Горы. Тамъ, между Іерихономъ и Краснымъ моремъ, въ дикой и мрачной мѣстности, будто бы находится могила пророка Моисея, и мусульманскіе паломники стекаются туда со всѣхъ концовъ Палестины.

Происхожденіе этого торжества однако скорѣе политическое, чѣмъ религіозное: мусульманскія власти, опасаясь громаднаго стеченія христіанскихъ паломниковъ, придумали это торжество, совпадающее съ днями нашей Пасхи, и даже указали ради этого мѣсто могилы Моисея. Но и по Библіи извѣстно, что могила Моисея сокрыта отъ глазъ смертныхъ. Еврейская легенда такъ гласитъ объ этомъ:

„Облобызалъ Господь Моисея—и лобзаніемъ принялъ душу его. И похоронилъ его въ долинѣ, въ землѣ Моавитской, противъ Бетъ-Пэора.

„Посылали когда-то изъ Рима къ гарнизону Бетъ-Пэорскому съ запросомъ: „Укажите, гдѣ погребенъ Моисей?“ Но указать никто не могъ: стоятъ на горѣ—могила видна въ долинѣ: сойдутъ въ долину- могила видна на горѣ. Раздѣлятся на двѣ группы—и тѣмъ, которые наверху, кажется, что могила внизу, а тѣмъ, которые смотрятъ внизу, могила виднѣется наверху. И никто не знаетъ мѣста погребенія до настоящаго дня.

„Ради чего скрыта могила отъ глазъ человѣческихъ? Того ради, что открыто и вѣдомо было Всеблагословенному, что Храмъ имѣетъ быть разрушенъ и народъ изгнанъ изъ земли своей; не пришли бы тогда на могилу Моисея, плача и моля: „Моисей! Учитель нашъ! Встань, молись за насъ!“ И, вставь изъ могилы, не вымолилъ бы Моисей отмѣны рокового приговора: ибо праведники угодны Господу послѣ смерти еще болѣе, чѣмъ при жизни своей“. Въ этотъ день, назначенный для выхода мусульманъ изъ Іерусалима къ могилѣ Моисея, небо съ утра таило въ своихъ тучахъ ливень и грозу; иногда, свѣтясь радугой, шелъ дождикъ сквозь солнце, но это не могло напугать народъ: пестрыя, ярко-красныя толпы его сплошь заняли все пространство вдоль Іерусалимской стѣны до подошвы Елеона.

На холмахъ и равнинѣ, на стѣнахъ и крышахъ—всюду шевелились паломники и любопытные, а вдоль дороги вопили и стучали жестяными кружками прокаженные. Въ мечети Омара шло богослуженіе, а на крѣпости развивались турецкіе флаги. И вотъ въ то время, какъ загремѣли пушки, возвѣщавшія конецъ молитвы, загрохоталъ громъ въ небѣ, засверкала молнія, и ударилъ ливень.

Толпа съ ревомъ бросилась бѣжать, ища пріюта отъ дождя. Буря трепала палатки, вырывала цвѣтные зонтики и несла ихъ по воздуху. Но какъ разъ въ эту минуту началось шествіе; подъ грохотъ барабановъ и однообразные звуки восточной музыки безконечное шествіе съ знаменами двинулось по дорогѣ. Какъ смерчи, закружились арабскія лошади, потянулись караваны верблюдовъ и осликовъ, и гулъ многотысячной и праздничной восточной толпы слился съ перекатами громовъ и шумомъ бурь въ деревьяхъ.

Но особеннаго подъема достигъ восторгъ толпы, когда заколыхались надъ сплошнымъ полемъ красныхъ музыкантскихъ фесокъ четыре зеленыхъ знамени изъ Мекки.

Впереди шли дѣти, за ними паломники, образовавшіе кругъ: они всплескивали руками, дико вскрикивали подъ неистово визжащіе звуки музыки, скакали въ буйномъ экстазѣ и кололи себя кинжалами и рѣзали шашками.

Въ серединѣ круга, какъ безумный, весь голый, буйно плясалъ и скакалъ мусульманинъ-фанатикъ, и иногда толпа подхватывала его и несла на головахъ, не стыдящагося своей наготы...

И странно и дико было видѣть эту безконечную процессію, это скорѣе языческое, чѣмъ мусульманское торжество, у Кедронскаго потока, у Гефсиманскаго сада, гдѣ древнія маслины какъ-будто хранили воспоминаніе о тихой молитвѣ, о кровавыхъ слезахъ Христа.

Процессія все удалялась, и вѣтеръ гналъ вслѣдъ за нею тяжелыя черныя тучи и колыхалъ разноцвѣтныя знамена; и такъ же, какъ поле цвѣтовъ, среди котораго красными полянами мака блестѣли фески, колыхались головы толпы,—въ то время, какъ надъ Іерусалимомъ, освобождаясь отъ тучъ, ярко синѣло небо.

Niva-1911-14-cover.png

Содержание №14 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинксъ. Одна изъ легендъ русской исторіи. П. П. Гнѣдича. (Продолженіе). — Изъ книги „Солнце Жизни”. А. М. Ѳедорова.— Мусульманское искусство. Очеркъ М. Симоновичъ.—Бѣлая ночь. Стихотвореніе Леонида Афанасьева.—Проектъ волостного земства въ Гос. Думѣ (Вопросы внутренней жизни).—Русско-китайская распря (Политическое обозрѣніе).—П. Ф. Якубовичъ.—В. И. Главачъ.—Къ рисункамъ.—Объявленія.

РИСУНКИ. Погребеніе. — „Се человѣкъ”—Положеніе во гробъ. — Въ Геѳсиманскомъ саду. — Мусульманское искусство (8 рисунковъ). — Чума въ Манчжуріи (8 рисунковъ).—П. Ф. Якубовичъ.—В. И. Главачъ.

Къ этому № прилагается: I) „Ежемѣс. литерат. и популярно-научныя приложенія“ за Апрѣль 1911 г., 2) „ПАРИЖСКІЯ МОДЫ“ за Апрѣль 1911 г. съ 43 рис. и отдѣльн. лист. съ 30 черт. выкр. въ натур. величину и III рис. дамскихъ рукодѣлій“

г. XLII. Выданъ: 2 апреля 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.