Старый одноглазый 1911 №1

From Niva
Jump to: navigation, search

Старый одноглазый.

Разсказъ Алексѣя Окулова.

Вѣтеръ играетъ, степь пѣсни поетъ. Перелетныя ласки вѣтра пролетаютъ, рѣзвятся, улетаютъ, трепетныя травы неслышно колышутся, Божья доброта, невидимая музыка разливается—трелью тайной звучитъ она... Благодать и ширь, просторъ и благоуханіе, о, сколько верстъ немѣренныхъ въ тебѣ, сколько ароматовъ, сколько жизней, сколько шороховъ, сколько схороненныхъ воздыханій въ тебѣ, раздольная степь. Поля твои безъ границъ,—безъ предѣла разостланы, травы твои безъ числа богато посѣяны, и качаются по вѣтру сѣдые ковыли, и жаворонки съ неба пѣсни роняютъ, и перепела—перепела въ зеленой травѣ такъ нѣжно-ласково другъ съ другомъ разговариваютъ... Ой, раздольная степь, живая, ласковая степь, далеко въ дальней хмарѣ курганы твои подымаются, вихрь на тѣхъ курганахъ высокихъ пѣсни завываетъ, бѣлорунныхъ овецъ дыханьемъ обвѣваетъ, и незлобиво блеютъ тѣ бѣлорунныя овцы, въ просторѣ долгіе дни невозбранно блуждаютъ онѣ...

И дремлетъ село отъ лѣтняго зноя, улицы безлюдныя, окна закрытыя, дворы пустынные, только полынь-трава у околицы горько-сладкимъ запахомъ дышитъ, да кузнечики трещатъ, играютъ, скрипятъ, на бандурахъ своихъ наигрываютъ... И льется пьяное благоуханіе, тягучая истома, сонная, лѣнивая дрема, и дрема та, какъ шайка теплая, село нагрѣваетъ, убаюкиваетъ, милыя слова нашептываетъ старому и малому—всякому свое, каждому любезное, всѣмъ для сердца дорогое-сладкое.

Встрѣча случилась въ тотъ день на улицѣ Васькина села у самаго плетня, что на берегу рѣчки, такъ—ни отъ чего случилась та встрѣча нежданная: Григорій шелъ, и Ѳеня шла, тутъ на самомъ берегу и встрѣтились. А какъ увидѣла Ѳеня Григорія, глаза у ней сдѣлались какъ два мокрыхъ камешка, увидѣла его—отвернулась, закраснѣлась, спряталась за уголъ плетня.

И Григорій стоитъ среди дороги—улыбается, а сказать что ей— не знаетъ... А какъ выглянула она еще разъ къ нему, засмѣялась она еще больше—и онъ вдругъ смѣхомъ залился, силъ ему нѣтъ утерпѣть—смѣхоть. Вотъ какъ сойдутся, такъ и закатываются, ничего у нихъ въ серьезъ не выходитъ, а потомъ порознь плачутъ и новаго свиданья ждутъ долгими днями. Вотъ ужъ истинно настоящая смѣхота.

— Ѳеня...

— Ну?

Потѣха.

— Откуда шла?

— Да изъ дому...

Вотъ такъ смѣхота... Григорій губы свои чуть не до крови закусываетъ, все заговорить въ серьезъ съ ней собирается, да такъ и не можетъ собраться никакъ, а какъ посмотритъ на нее, такъ смѣхомъ и разливается, а она на плетнѣ отъ хохота виснетъ. Богъ знаетъ, что совершается...

— Ну вотъ... Ты въ косу ленту на-дѣ-ла...

— Надѣла...

— А много лентъ-то у тебя?

— Да три...

— Вишь ты...

И ходитъ вокругъ нея Григорій, кашляетъ, боится, усы свои защипываетъ... А потомъ спиной становится къ ней — молчитъ она... Ну, а какъ лицомъ къ ней станешь, когда глазъ ему некуда дѣть своихъ?

— Три у тебя, вишь ты... А зачѣмъ тебѣ три?

— Чтобы надѣвать...

— А зачѣмъ надѣвать?

— Да для красы...

— Ты и такъ красивая...

А она краснѣетъ жарко передъ нимъ... Ложилась она въ темную зарю темнымъ-темно, вставала она въ свѣтлую зарю свѣтлымъ-свѣтло, восходу улыбалась, студеной водой умывалась, по землѣ рѣзво бѣгала, радость теплую набѣгала...

— Все врешь ты...

— Ей-Богу, не вру...

— Раз-ска-зывай...

— Вотъ те Христосъ, не вру я, красивая...

На рѣчкѣ поблизости за плетнемъ дѣвушки деревенскія купаются, онѣ тамъ кричатъ, хохочутъ, визжатъ, водой плескаются, тѣломъ молодымъ подъ солнцемъ играютъ, босыми ногами во всѣ стороны свѣтлыя брызги брызгаютъ...

— И-ихъ,—пымала...

— Кого пымала?

— Да тебя...

— За что?

— Да за ногу...

И никакъ не можетъ Григорій отъ крика отъ этого да отъ плеска отъ того мыслей своихъ бѣгучихъ собрать, никакъ не можетъ нужнаго къ случаю словечка подобрать, никакъ не можетъ изъясниться, какъ хочется, какъ изъ души неотступно просится...

— Ѳеня...

— Ну...

— Ей-Богу, не могу...

— Чего же не можешь ты?

— Да сказать я не могу, убей—не могу... Окаянную смерть приму—не могу я...

— А ты скажи,—говоритъ она тихими губами.

— Силы не хватаетъ...

— А ты натужься.

— Да я ужъ тужился...

Выступаютъ слезы на глазахъ у Григорія, битый часъ стоитъ онъ около плетня, все соломинку тонкую въ рукахъ крутитъ...

— Не можешь?

— Не могу...

Еще она ждетъ новый битый долгій часъ, а потомъ тихонько идетъ отъ него, скорѣе да скорѣе, да потомъ рысью скорой убѣгаетъ отъ него, и у нея тоже слезы на глазахъ виднѣются, и у нея губы отъ слезъ жалостно дрожатъ:—Богъ его знаетъ, что люди злые сдѣлали съ нимъ, Богъ его знаетъ, чѣмъ его сглазили-испортили...

И дѣвушки на рѣкѣ водой плескаются, овцы незлобивыя блеютъ, перепела въ душистыхъ травахъ такъ нѣжно другъ съ другомъ разговариваютъ... Стоятъ далеко могильные курганы и надъ ровной степью гордо они величаются.

А на задахъ у Васькина села кривой коновалъ Ефимъ давно ужъ одинъ въ избушкѣ поселился. Ходитъ онъ, хитрой сбруей обвѣшанный, разноцвѣтные ремешки, тесемочки, мѣдныя бляхи, штучки — все качается-колыхается, разноголосымъ звономъ звякаетъ. Много разныхъ дѣлъ Ефимъ обдѣлываетъ—лошадей наговоромъ лѣчитъ, кровь пускаетъ струей, веревки въ раны продергиваетъ и тайныя непонятныя слова выговариваетъ, а изба у него — какъ берлога трущобная, всякой тамъ дряни и нечисти густо навѣшано безъ счета—безъ конца... Но не въ этомъ сила настоящая природная Ефимова — ужъ больно глазомъ хитрымъ Ефимъ изъ-подъ брови на Божью землю смотритъ, смотритъ—самъ и хитро щурится: знаетъ Ефимъ, какъ любовь распалять, любовь потушить, сердце въ тоскѣ утолить, и вотъ въ этомъ вся сила Ефимова... Много тамъ люди говорятъ, языками болтаютъ, другъ друга утѣшаютъ:

— Можетъ, и враки все, а кто тутъ его разглядитъ, какъ слѣдоваетъ.

Ефима приглашаютъ, Ефима зазываютъ, низко ему кланяются.

— Можетъ, на меня кривымъ глазомъ смотритъ онъ, а можетъ—глядитъ на сторону... Шутъ его разберетъ, куда его глазъ стрѣляетъ, все ужъ маленько мнѣ, братцы, боязно...

А какъ подходитъ во-время горячая весна, тутъ и начинается въ деревнѣ ворожба, всѣ другъ друга перевораживаютъ, переколдовываютъ, всѣ другъ съ другомъ спутаются, и съ чего ихъ беретъ пуще остраго ножа, никакъ не поймешь—не разберешь...

А Ефимова слава, между тѣмъ, все шире расходится, полой водой разливается, разносится самый вѣрный слухъ въ окрестности.

— Онъ, братъ, все можетъ, на бокъ положить, на другой переложить, вверхъ дномъ перевернетъ, дѣло давно извѣстное...

— Да кому? Да кто?..

— Да Иванъ съ Зеленаго Лога, Николай съ Верхушекъ, Петровъ Григорій, да мало ли... Всѣмъ онъ дѣло мигомъ сладилъ— обстаканилъ. — Ну, ужъ и мигомъ...

— Ед-динымъ мигомъ...

— А мнѣ?

— И тебѣ единымъ мигомъ, дѣло ясное...

Ой, много знаетъ старый одноглазый, много видитъ, да не все говоритъ. Мимо избушки его за водой дѣвицы на рѣчку съ ведрами ходятъ; засѣлъ онъ тутъ въ трехъ дорогахъ, какъ разбойный богатырь; сколько ни мудри—а мимо пройдешь, сколько лицо ни отвертывай—взглянешь. А онъ ужъ и тутъ, какъ тутъ, на заборъ облокотился, кривымъ глазомъ щурится:

— Рѣзво летаешь, крылья безъ дѣла натуживаешь... Что давно на свѣтъ на Божій не кажешься?

И пойдетъ онъ тутъ крутить-ворожить, пытать-выпытывать, до самаго сердца дойдетъ и въ сердце, какъ острый ножикъ, спустится.

— Скрыть отъ меня задумала? Спрятать понадѣялась? Все, милуша, знаю, всюду заглянулъ, всюду понюхалъ, все разсудилъ... Отъ меня не скроешься, ручкой не закроешься...

И боятся его молодыя дѣвушки, мимо пройти стѣсняются, — а сами къ нему идутъ, слово сказать ему заклинаются, а сами просьбы горячія несутъ... И слушаетъ ихъ старый одноглазый, головой киваетъ имъ.

— Эй, Ѳеня...

— Самая я...

Съ яичками къ нему пришла она, въ красномъ платочкѣ принесла, узломъ крѣпкимъ завязаны. А сама все въ землю смотритъ,

— Да что на землѣ ты увидѣла? Что нашла?

— Да съ прошеньицемъ я...

— Говори безъ страху.

А у нея захолодѣло сердце, и руки разомъ задрожали.

— Ну, говори... О чемъ?

— Да я объ Григоріи...

— О какомъ?

— О Долининскомъ...

— Ну, и что?

— Да ни во что онъ беретъ меня, зубы скалитъ...

— Извѣстный зубоскалъ, чтб говорить, всѣмъ это прелестно вѣдомо... Да только одного вотъ тутъ никакъ не пойму я — тебѣ чтб за дѣло до зубоскала оглашеннаго того, вотъ чего никакъ не взразумѣю я. Тебѣ то чтб, милуша, до него?

— Обидно мнѣ...

— А сколько лѣтъ-то тебѣ?

И щурится-мигаетъ ей старый коновалъ, и грудь его отъ смѣха скрытно трясется.

— Шестнадцать въ Петровки стукнетъ...

— Вотъ тебѣ, мать честная, до шестнадцати недохватка малая выходитъ.

— Да вѣдь скоро ужъ...

Кто споритъ, скоро оно... Да вѣдь и долго оно, коли крѣпко разсудить... А онъ тебѣ зубы скалитъ, говоришь?

— Да какъ не скажешь, коли каждодневно скалитъ онъ...

— Баба никакъ окаянная, старая смѣхомъ тѣмъ его звѣринымъ сглазила, надо расторгнуть вражій заговоръ, я это дѣло тебѣ живенько обдѣлаю, мое тутъ самое ремесло... А ты въ мечтѣ зови его къ себѣ покрѣпче, поласковѣй...

— Да я и такъ зову его, да онъ не идетъ...

— Ужъ онъ придетъ, не бойся ты. Будетъ по-моему, совершу я главное колдовство...

И въ глубокомъ раздумьѣ хмуритъ Ефимъ густыя брови, чары свои волшебныя одну къ другой подбираетъ, нечистыя имена воровскія вспоминаетъ... А Ѳеня говоритъ ему тихимъ, несмѣлымъ голосомъ:

А ты не дѣлай никакого дурна ему, дѣдушка... Ты только скажи мнѣ одно словечко—чтб примѣты твои тебѣ высказываютъ, только словечко одно-единое мнѣ скажи... Я ужъ еще тебѣ принесу яичекъ, я ужъ еще принесу маленечко...

— Какія тутъ тебѣ примѣты...—сурово отвѣчаетъ ей Ефимъ.— Тутъ не примѣты. Тутъ у меня разрывъ-трава...

А самъ травами сухими шуршитъ-шелеститъ, съ мѣста на мѣсто ихъ перекладываетъ, въ пучки ихъ связываетъ.

И еще больше отъ этого Ѳеня передъ нимъ пугается.

— Дѣдушка, а ты скажи... Такъ и разрываетъ трава-то твоя? Такъ и разрываетъ?

— Вдребезги, рветъ безжалостно... Вѣру крѣпко держи, со всей силы держи ее безъ отдыха.

— А какъ не удержу я, дѣдушка? А какъ не будетъ вѣры-то?

— Чаръ не будетъ, вѣра для чаръ нужна. Овцу купить—и на то, милуша, вѣра нужна...

И приготовилъ онъ тутъ свое колдовство, двери заперъ, окошко закрылъ, тулупомъ его завѣсилъ, ни зги не видно...

Ну, держись покрѣпче, любезная...

„Пухъ — земля

Одна семья,

Непитая вода...

Дойди до сердца,

Въ сердцѣ разорвись,

Въ любовь ту жаркую оборотись...“

И пошелъ онъ тутъ вертѣться, наговаривать, нашептывать, пальцы въ воду макать, дуть и плевать, водой обрызгивать, кореньемъ окуривать, по избѣ со-слѣпу соваться, на стѣны натыкаться и руками всплескивать.

— Дѣдушка, и чего же это дѣлаешь-то? — спрашиваетъ его Ѳеня похолодѣлыми губами.

— Земныхъ слоновъ я дразню... Эй, не мѣшайся, въ дѣло чужое не встрѣвайся...

И началъ онъ тутъ ее еще хвостомъ коровьимъ со стороны на сторону обмахивать-обхлестывать, кругомъ ее очерчивать...

„Нашей коровы хвостъ — вотъ что недавно заколоть Ефима звали мы...“

Да вдругъ испугалась тутъ Ѳеня въ конецъ и думать вовсе сразу перестала... А онъ все страшнѣе губами нашептывалъ, глазомъ кривымъ поворачивалъ, ногами разныя штуки выплясывалъ...

„Замкнулъ мое сердце замкомъ,

Ключи въ море кувыркомъ..."

А тебѣ, красавица, путь-дорога, доброе здоровье во всѣ дни — всѣ часы, для счастья твоего неразрывнаго... Фу, до смерти сморился я.

И замолчалъ вдругъ сразу старый коновалъ, какъ мѣшокъ съ соломой, на лавку опустился.

— Ну, и что же, дѣдушка?

— Да облажено все. А коли не поможетъ, въ одной рубахѣ по селу задомъ напередъ на конѣ поѣду, безъ этого не обойдется.

— Да ты колдунъ настоящій, что ли?

— Да вотъ перевращаюсь иногда то въ корову, а то въ соловья. А прошлымъ лѣтомъ одночасье и кукушкой куковалъ.

— Фу, ты, Господи, Пресвятая Богородица...Я еще разъ яичекъ принесу. Ей-Богу принесу, разрази меня на мѣстѣ, дѣдушка...

— А ты неси, красавица, ничего... Неси.

И долго смѣется старый коновалъ, сотрясаясь отъ хохота, и головой своей мотаетъ изъ стороны въ сторону, по колѣнкамъ себя ладонями хлопаетъ...

А Ѳеня рѣзво бѣжитъ, все дальше, все дальше, босыми ногами своими скоро сверкаетъ, частую дробь отбиваетъ по землѣ... А и нѣтъ его хитрѣе, мудрѣе одноглазаго стараго сыча... Вотъ ужъ нѣтъ его на свѣтѣ мудрѣе. Перепела немолчно пулькаютъ, качаются сѣдые ковыли, коростель-дергачъ длинноногій, безхвостый, суетливый, пѣсню свою безъ отдыха запѣлъ, пошелъ-забродилъ по росистой травѣ, слѣды свои кольцами завилъ, и вѣтеръ пролетаетъ. травы степныя наклоняетъ, горькую полынь приглаживаетъ... Вечеръ на землю съ неба птицей легкокрылой неслышно спускается.

— Солнце за степью сѣло, тучи въ писаное золото одѣло... Вотъ тебѣ часъ вольготный, часъ прохладный, а нѣтъ тебѣ прохлады, нѣтъ тебѣ отдохновенія, такъ и пышитъ кругомъ, какъ жаркій огонь, такъ и наддаетъ тебѣ въ самое лицо, такъ тебѣ голову сладкой хмарой и кутаетъ... Много жары съ неба на землю стекаетъ, много пламени внизъ низвергается...

И щурится коновалъ на закатный красный свѣтъ, мудрымъ глазомъ смотритъ онъ на землю, и на небо, и на дальнія синѣющія дали, и на бездонные-безгранные просторы.

— Ой, земная сила въ ночи идетъ, силища великая—черно-земная, силища тайная валомъ-валитъ, все сокрушаетъ, все побѣждаетъ, все нарождаетъ, и нѣтъ той силищѣ запрета, нѣтъ ей никакого преткновенія; птицами вольными она повелѣваетъ, лебединый полетъ направляетъ, кротами малыми, подземными, она управляетъ, людей, какъ дѣтей, себѣ подъ ноги могутныя покоряетъ... Ой, великая силища, силища тайная!.. Господи, благослови степи и лѣса, благослови зеленые долы, песчаныя пустыни, уединенныя мѣста и людей Твоихъ возлюбленныхъ благослови...

И крестится старый коновалъ благочестивыми руками и на закатъ солнца краснаго низко кланяется. Время течетъ, какъ рѣка — притекаетъ-утекаетъ; часы пролетаютъ вольной чередой, и на смѣну идутъ имъ новые часы...

Чу! Нежданно звякнуло ведро, вода на землю расплескалась-пролилась, вскрикнулъ кто-то, кто-то засмѣялся, кто-то заплакалъ, кто-то слезами жаркими залился...

И слышитъ все это старый коновалъ и шепчетъ про себя тихія слова, все онъ слышитъ, все онъ знаетъ—и вскрикнулъ кто, и кто встрѣтился, и о чемъ та дѣвушка на дорогѣ плачетъ, и что потомъ изъ этого произойдетъ... Все знаетъ старый коновалъ.

И темнѣетъ мирное небо надъ нимъ, село смолкаетъ, солнце потухаетъ... Провожаетъ долгій день свой коновалъ.

А Григорій у плетня безъ толку бродитъ, шагъ шагнетъ — остановится, два шагнетъ — задержится, три шагнетъ — не торопится. То онъ безпокойными глазами вокругъ по селу блуждаетъ, то голову внизъ съ грустью опускаетъ, то волосами встряхиваетъ, то ногой вдругъ въ гнѣвѣ притопываетъ... И все слушаетъ, все слушаетъ что-то вдалекѣ онъ и никакъ не можетъ наслушаться, ухо чуткое все къ вѣтру подставляетъ, лицо въ одну сторону направляетъ... А потомъ вдругъ поетъ онъ жалобнымъ тонкимъ голосомъ, и голосъ тотъ далеко съ грустью по степи разносится, далеко тоской разливается.

„Ахъ, свѣтило солнце

Въ малое оконце,

А теперь не хочетъ,

Частый дождикъ мочитъ.."

И долго глядитъ на него старый коновалъ, долго пѣсню его слушаетъ, головой ему подкачиваетъ.

— Вишь, бѣдняжечка, дождикъ его, горькаго, вишь, замочилъ, солнышко обласкать его отказало, долю ему пренесчастную послало... И чего онъ бродитъ тамъ одинъ, чего шатается, ищетъ— чего не терялъ, въ двухъ столбахъ, какъ въ лѣсу, плутаетъ... Ой, лѣто-то, лѣто колдуетъ надъ ними, молоденькими, ахъ, Божьи страсти, крѣпко колдуетъ надъ ними прежаркое...

— А можетъ, это я. А можетъ, и правда, это я колдую имъ. А можетъ, еще имъ единыжды поколдовать, имъ нужно еще маленько-немножечко...

И тихо смѣется старый коновалъ, одинъ самъ съ собою разговариваетъ, одинъ самъ съ собой въ ночи разсуждаетъ.

— Божье то дѣло, нѣтъ грѣха, еще имъ малость поколдую я, слезъ будетъ поменьше, радости побольше... Ой, нѣтъ тутъ вреда никакого, сердечка два молоденькихъ успокою я, немножко пригрѣю я, два самыхъ молоденькихъ приласкаю я... Ахъ, ты, мать честная, пусть они у меня самую малость согрѣются, такъ и быть— пріурочу я, призорочу я, самой страшной ворожбой наколдую я...

А Григорій все напѣваетъ вдали жалобнымъ, тонкимъ, разливистымъ голосомъ, все тамъ шатается, въ грусти изливается, все тамъ сладкой тоской одинъ исходитъ...

„Ахъ, теперь не хочетъ,

Частый дождикъ мочитъ...“

Черная темень съ неба на землю упала, село затихло-замолчало, огни въ степи зажгли чумаки, костры горючіе въ дальнихъ даляхъ разложили, тѣни живыя степь перерѣзали.

Ой, боязно одной въ темнотѣ остаться, страшно лежать и дожидаться, тѣло разгорѣлось, прохлады проситъ, жаркая истома мучитъ, горящіе глаза заснуть не могутъ. Ой, днемъ все хорошо, все ничего, а ночью отчего-то боязно, страхи, должно-быть, то крадутся, злыя, шершавыя злыдни ловятъ за босыя ноги, душу истомой мучатъ... Все, должно-быть, отъ этого—все отъ страха страшнаго, все отъ ночи, все отъ силы тайной, все отъ того, что тѣло жаркое безъ прохлады въ истомѣ томится... Но силы нѣтъ больше одной въ темнотѣ лежать, тихими шагами надо уходить, зорко озираться, скрипучаго пола бояться и подъ звѣзднымъ небомъ съ кѣмъ-то тихо говорить. Ой, темнота, темнота, ой, луна большеглазая, ой, страхи, ой, черные ужасы!..

А на степи ночная скрытая тайна совершается. Красно-огненная луна восходитъ, красныя полотна разстилаетъ, красные свѣты разливаетъ, и вѣтеръ пролетаетъ жаркій и сухой, травы наклоняетъ, шуршитъ-шелеститъ, и рубаха чья-то на голомъ колу у плетня все ударяется, все трепыхается, все плескается,—и что тамъ въ дальней мглистой дали совершается?.. Богатыри въ пустынѣ подъ краснымъ свѣтомъ бродятъ, сбруей боевой въ пустынѣ брякаютъ, волочатся мечи ихъ великіе, тяжкіе щиты ихъ буравитъ встрѣчный вихорь... И зычный голосъ выкрикиваетъ тамъ: „Есть ли живъ-живой человѣкъ, отзовися?..“ И головы чьи-то вдругъ въ небѣ кажутся, тучи плывучія тѣ головы бороздятъ, съ неба тѣ головы внизъ наклоняются...—Эй, живой человѣкъ!..“

Но пустынно село, пустыя улицы, витающіе сны, какъ птицы ночныя, молчаливыя, мягкокрылыя, летаютъ-пролетаютъ, души людскія ласкаютъ...

Только одинъ одноглазый старый чутко просыпается, долго кашляетъ и съ постели своей, кряхтя, подымается; выходитъ онъ подъ синѣющее ночное небо, глазомъ своимъ единственнымъ долго вверхъ на красноликую луну смотритъ, стоитъ и самъ себѣ все нашептываетъ:

— Земная силища, силища великая... Благослови, Господи, степи и лѣса, и земные долы...

И вдругъ слышитъ онъ горячія любовныя слова, слова тѣ тихонько льются, другъ съ другомъ сплетаются, другъ съ другомъ обнимаются.

— Все смѣялась я, да вдругъ заплакала...

— И отчего же ты, милая моя, заплакала?

— На сердцѣ сладко...

— Нѣтъ, то не слезы-роса, женская краса. Глаза твои изумрудные...

— А раньше отчего не говорилъ?

— Не смѣлъ...

— А чего же боялся?

— Тебя боялся, глазъ твоихъ боялся...

— Да что жъ они?

— Ласкательно язвятъ они, до тоски меня пронизываютъ, до слезъ меня завораживаютъ, вотъ такъ и захватываютъ, такъ они въ полонъ берутъ...

— Ой, отпусти, Григорій...

— Не могу...

— Ну, отпусти меня маленечко...

— Не могу, полоняночка...

— Милый, отпусти...

— Нѣтъ силы...

И шопотъ, тихія слова, шелестъ, вскрики и объятія. И красная луна... Перепела немолчно подъ утро пулькаютъ, качаются сѣдые ковыли, коростель-дергачъ длинноногій, безхвостый, суетливый, пѣсню свою безъ отдыха запѣлъ, пошелъ-забродилъ по росистой травѣ, слѣды свои кольцами завилъ...

И долго стоитъ старый одноглазый и смотритъ на красную луну. — Колдовство мое совершилось, пригодилось, то горькое не-счастье въ ночку эту разрѣшилось... Благослови, Господи, степи и лѣса...

И возвращается тихо старикъ въ избушку... Ударился со-слѣпа о дверной косякъ, долго двери шарилъ-разыскивалъ, шепталъ кому-то непонятныя слова, бормоталъ—либо жаловался... И вѣтеръ бѣгучій ту жалобу унесъ, по степи той жалобой игралъ, у далекихъ кургановъ ту жалобу терялъ...

И шептались тихо влюбленные-милые у частаго плетня...

Niva-1911-1-cover.png

Содержание №1 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко.—Вышнія знаменія. Стихотвореніе К. Бальмонта.—Старый одноглазый. Разсказъ Алексѣя Окулова.—Лауреаты преміи Нобеля. — „Дактилоскопія“. — Итоги думской работы. Итоги года (Политическое обозрѣніе).— Къ рисункамъ. Объявленія.

РИСУНКИ. Чарка меду.—Данте и Беатриче.—Старые годы.—Присужденіе Нобелевскихъ премій въ 1910 году (4 портрета).—„Дактилоскопія“ (10 рисунковъ).— 75-лѣтіе Императорскаго Училища Правовѣдѣнія (5 рисунковъ).-Къ столѣтнему юбилею Департамента Духовныхъ Дѣлъ иностранныхъ исповѣданій (рисунокъ и 2 портрета).—Его святѣйшество патріархъ-каталикосъ всѣхъ армянъ Маттеосъ II(Измирлянъ).—200-лѣтіе Евангелическо-лютеранской церкви св. Петра.

Къ этому N° прилагается: 1) „Ежемѣс. литерат. и популярно-научныя приложенія“ за Январь 1911 г., 2) „ПАРИЖСКІЯ МОДЫ“ за ЯНВАРь 1911 г. съ 40 рис. и отдѣльн. лист. съ 32 черт. выкр. въ натур. велич. и 37 рис. дамскихъ рукодѣлій. 3) ОТРЫВНОЙ (ЕЖЕМѣСЯЧН.) КАЛЕНДАРЬ на 1911 г.