Талантъ №2 1911

From Niva
Jump to: navigation, search

Талантъ.

Разсказъ Скитальца (С. Петрова).

I.

Огромный митрополичій хоръ спѣвался въ высокой и просторной залѣ пѣвческаго общежитія. Маэстро, изящный господинъ въ золотыхъ очкахъ, человѣкъ съ чрезмѣрно мягкими манерами, сидѣлъ за фисгармоніей и аккомпанировалъ хору. А хоръ стоялъ передъ нимъ огромнымъ полукругомъ и пѣлъ безъ нотъ, наизусть, какую-то чрезвычайно величавую херувимскую. Впереди рядами стояли мальчики, какъ солдаты, вытянувъ руки по швамъ; справа и слѣва стояли тенора и баритоны, —все живописныя фигуры съ длинными густыми волосами, народъ молодой, сильный и молодцеватый, а позади всего хора на заднемъ планѣ стояли въ рядъ пожилые, съ длинными кучерскими бородами, —это были октависты. Ихъ было цѣлыхъ пять человѣкъ, и голоса ихъ, какъ самыя низкія струны рояля, грохотали металлическимъ аккордомъ, сливаясь съ мощнымъ гудѣньемъ фисгармоніи, съ густой волной басовъ и баритоновъ и даже гармонируя съ тонкимъ пѣніемъ дискантовъ. Они какъ бы составляли фундаментъ и основаніе для всего густого и мощнаго хора. И, какъ бы сознавая свое владычество въ хорѣ, они стояли въ величавыхъ позахъ, медленно поводя своими боярскими бородами.


Вдругъ маэстро, повернувъ голову, увидѣлъ, что кто-то низкій и широкій стоялъ у порога комнаты въ застѣнчивой и конфузливой позѣ. Однимъ мановеніемъ регентъ остановилъ хоръ и всталъ изъ-за фисгармоніи. Привѣтливая и учтивая улыбка озарила его лицо, и, всмотрѣвшись своими близорукими глазами, онъ поманилъ къ себѣ вошедшаго со словами:

— Э... э... это вы, Силантій Осипычъ? Наконецъ-то пріѣхали! Пожалуйте сюда!

Отѣ порога медленными увѣсистыми шагами приблизилась низкая, но чрезвычайно плотная фигура человѣка въ мѣщанскомъ пиджакѣ и тяжелыхъ высокихъ сапогахъ. Громадную его голову украшали длинные и густые, но сѣдые, какъ лунь, кудри, отросшія до плечъ. Но лицо его, некрасивое, грубое и вмѣстѣ съ тѣмъ добродушное, съ небольшой темной бородой, было совсѣмъ не старческое, хотя и изборожденное глубокими складками. Казалось, что кудри его посѣдѣли преждевременно.


Онъ протянулъ регенту короткую и толстую руку—и бѣленькая дамская ручка послѣдняго исчезла въ его большой мужицкой рукѣ. Наступила внезапная тишина. Хоръ молча смотрѣлъ на страннаго сѣдого мужика.

— Господа! —съ учтивой и любезной улыбкой обратился маэстро къ хору: — рекомендую вамъ новаго октависта, приглашеннаго по желанію самого митрополита къ намъ изъ Оренбургской губерніи. Прошу любить да жаловать, потому что это — второй Телѣгинъ...

Въ хорѣ прошелъ невнятный гулъ: въ пѣвческомъ мірѣ извѣстно легендарное имя Телѣгина, феноменальнаго октависта придворной церкви, жившаго во времена Екатерины. Пѣвческія преданія говорятъ, что Телѣгинъ бралъ несуществующую въ низкомъ регистрѣ ноту "контр-ми“, и что съ тѣхъ поръ въ Россіи не являлось такого низкаго голоса. Сѣдой октавистъ не сказалъ ни одного слова и молча сталъ рядомъ съ пятерыми длиннобородыми пѣвцами.

Хоръ снова выстроился рядами, маэстро взялъ могучій аккордъ и сказалъ съ улыбкой:

— Начнемте сначала, господа!

Октависты стали пѣть сильнѣе. Слышно было, что они даютъ весь голосъ, какой у нихъ есть.

Но мужикъ еще не пѣлъ. Свѣсивъ на выпуклую грудь огромную голову съ сѣрыми кудрями, онъ вдумчиво и чутко слушалъ. Потомъ началъ тихонько подпѣвать октавой. Сначала его голосъ нельзя было различить въ потокѣ рокочущихъ октавъ. Благоговѣйная, торжественная органная музыка тихо струилась, разливаясь широкими, но отдаленными звуками. Но вотъ они стали постепенно усиливаться, приближаться: все сильнѣе и сильнѣе, какъ набѣгающая волна, звенѣли тенора и дисканты, а басы, все болѣе и болѣе расширяя звукъ, спускались все ниже и ниже. Октависты рокотали изо всѣхъ силъ, напрягая груди и опуская головы.

И вдругъ низкій звонъ ихъ струнныхъ голосовъ потонулъ въ странномъ, густомъ и тяжеломъ звукѣ: словно слегка ударили въ громадный колоколъ, и его густой, сотрясающій все звукъ поплылъ надъ человѣческими голосами хора.

Глаза всѣхъ невольно обратились на мужика; изъ его груди, угрожая раздавить весь хоръ, тяжко лился нечеловѣчески-густой звукъ. Словно мѣдное бревно вылѣзало изъ его разинутой пасти и упиралось въ слушателя, и казалось, что оно, прижавъ его къ стѣнѣ, раздавитъ. И являлось опасеніе, что тяжкій, чугунно-мѣдный звукъ, выпирая изъ огромной груди старика, можетъ разорвать его короткую, мощную шею. Казалось, что тяжко быть обладателемъ такого огромнаго голоса, и что такой голосъ, если, не дай Богъ, сорвется — можетъ задавить его самого, какъ непосильная чугунная ноша.

Но страшный голосъ не срывался, онъ шелъ, какъ лавина, давилъ, пригибалъ, переплавлялъ и поглощалъ въ себѣ всѣ звуки обширнаго хора, и они всѣ звенѣли въ одной могучей груди и вихремъ крутились тамъ.

II.

Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ онъ уже ходилъ по столицѣ въ цилиндрѣ и модномъ европейскомъ костюмѣ, стоившемъ полтораста рублей. Но видъ его былъ все такъ же угрюмъ, какъ и прежде. Онъ мало разговаривалъ, молча приглядываясь къ столичнымъ людямъ. Знаменитый октавистъ, извѣстный во всѣхъ большихъ духовныхъ хорахъ по всей Россіи, малограмотный мужикъ—онъ не пожелалъ ни съ кѣмъ близко сходиться. Онъ всегда молчалъ, и молчаніе его было тяжко.

И вдругъ однажды на спѣвкѣ, во время перерыва, онъ сталъ передъ хоромъ въ позу и заговорилъ своимъ колокольнымъ голосомъ:

— Господа, и ты, регентъ! Дозвольте мнѣ вамъ сказать вотъ что: недавно вотъ выгнали изъ хора стараго пѣвчаго за то, что голосу своего онъ рѣшился; былъ у него прежде хорошій голосъ, и былъ ему почетъ, а теперь подошла старость: цѣлый вѣкъ пѣлъ и пилъ, голосъ пропѣлъ и пропилъ, и теперь его никому не надо, одна ему дорога—въ ночлежку; но почему же? Вѣдь цѣлый вѣкъ пѣлъ онъ Богу и людямъ! Неужто люди не обязаны ему помочь, когда онъ сталъ безъ голоса, сталъ боленъ и сталъ старъ? И неужто это хорошо—вышвыривать людей, когда изъ нихъ вымотаютъ силу? Неужто только одна имъ надежа— Богъ? А?

Въ это время изъ-за хора послышался старческій, пропитый и сиплый, дрожащій тенорок, плачевно запѣвшій:

Молитву пролію ко Господу И Тому возвѣщу печали моя!

За толпой пѣвчихъ стоялъ оборванный и пьяный старичишка съ козлиной бороденкой, въ жалкой позѣ, и пѣлъ, плача:

Яко золъ... душа моя... исполнися!...

Выгнаннаго, пьянаго и плачущаго тенора вновь вывели вонъ, а на Силантія обрушились всѣ заправилы хора. Онъ давно уже втайнѣ не нравился имъ тѣмъ своимъ преимуществомъ, которое давалъ ему въ хорѣ его исключительный голосъ. Въ особенности ненавидѣли его всѣ пять октавистовъ, до которыхъ дошелъ слухъ, что ихъ всѣхъ хотятъ уволить и замѣнить однимъ Силантіемъ. Они давно уже вели противъ него интригу, клевеща и наушничая на него и при всякомъ удобномъ случаѣ "подставляя ему ножку

Теперь на Силантія посыпались обвиненія во всевозможныхъ сплетняхъ и дрязгахъ. Маэстро тоже былъ настроенъ противъ новаго октависта, а теперь его самолюбіе было уколото заступничествомъ Силантія за уволеннаго пѣвчаго. Пятеро октавистовъ зарычали на мужика, вздумавшаго играть какую-то непонятную роль въ хорѣ.

— Ишь, какой защитник выискался!

— Ты бы нотамъ сначала поучился, а то вѣдь только и можешь, что ревѣть!

— Твое дѣло только хоръ мучить!

— Знаемъ мы тебя, Силанъ: въ протодьяконы мѣтишь, да грамотѣ-то плохо знаешь!

Тутъ вмѣшался самъ регентъ:

— Знаете, Силантій Осипычъ, вамъ бы лучше не мѣшаться не въ свое дѣло... Про васъ и такъ мнѣ много нехорошаго говорятъ: вы, говорятъ, много о себѣ воображаете! И притомъ такія некрасивыя подробности: всѣ октависты на васъ жалуются... будто вы добиваетесь ихъ увольненія...

Силантій молча выслушалъ всѣхъ, обвелъ весь хоръ мрачнымъ, тоскующимъ взглядомъ и, обратясь къ пятерымъ октавистамъ, сказалъ имъ съ вѣсомъ:

— Вотъ что, —будемъ говорить прямо: вы боитесь, какъ бы васъ изъ-за меня не уволили? Вамъ хлѣбъ ѣсть хочется?

И, помолчавъ немного, бросилъ имъ презрительной октавой:

— Такъ ѣшьте же его, —а я уйду! Я проживу безъ пѣнія! Песъ съ нимъ, съ моимъ талантомъ! Печи класть буду! Печник я, и уйду опять въ печники!

Сказавъ это, онъ медленно повернулся и удалился своими тяжелыми шагами при изумленномъ молчаніи хора.

Съ тѣмъ поръ знаменитый октавистъ Силанъ, прозванный Телѣгинымъ, навсегда исчезъ изъ столицы.

III.

Объявился Силанъ въ одномъ большомъ селѣ, на берегу Волги. На немъ были пестрядиная рубаха, сверхъ нея синяя крестьянская куртка, на ногахъ лапти. Была довольно холодная осень. Онъ ходилъ по селу и клалъ печи во вновь строящихся избахъ. Вслѣдствіе своего "таланта" вышедшій изъ деревенской жизни, онъ хотѣлъ опять возвратиться къ ней. Городская жизнь, среди чуждыхъ людей, надоѣла ему. Силану казалось, что можно опять возвратиться къ прежней жизни. И онъ клалъ печи и пѣлъ пѣсни, стараясь заглушить въ душѣ неопредѣленную тоску.

Странный сѣдой печник съ гудящимъ, какъ машина, голосомъ, всѣмъ понравится на селѣ: онъ склалъ пять печей, и всѣ печи оказались удачными. Шестую печь пригласить его сложить зажиточный молодой мужикъ, мѣтившій въ деревенскіе богатѣи. Это былъ мозговитый мужикъ, предпріимчивый, хозяйственный и скупой. У него были бѣлокурая молодая борода и холодные сѣрые глаза. Когда Силанъ клалъ печь въ его новой избѣ, онъ внимательно слѣдилъ за работой печника, а по окончаніи обратился къ Силану съ просьбой:

— А ты вотъ что, Силанъ, —научи меня печи класть! Охота мнѣ самому это дѣло произойти! А то, шутка ли, кажный разъ печника нанимать! Разложи-ка опять ее, а я погляжу!

— Набавь цѣлковый и давай деньги на руки! — отвѣтилъ Си­ланъ: —тогда разложу!

Кулацкія стремленія мужика не понравились Силану. Онъ почувствовалъ, что, погулявъ по свѣту и насмотрѣвшись на людей, онъ видитъ деревню уже въ другомъ свѣтѣ. Скучно стало Силану. Онъ разложилъ печь по кирпичу и потомъ спокойно сказалъ мужику:

— Прощай, хозяинъ!

— Какъ, прощай? — встревожился тотъ: — вѣдь надо опять ее сложить!

— Нѣтъ, ужъ ты самъ, чай, теперь выучился! Самъ и клади!

И Силанъ ушелъ изъ села.

Тоска грызла ему душу. Ему казалось, что и печнымъ талантомъ, какъ пѣвческимъ, вездѣ стараются люди воспользоваться у него даромъ, выдать его за свой, а его, Силантія, куда-нибудь спровадить. Не примирившись съ городской жизнью, онъ чувствовалъ себя неспособнымъ возвратиться и къ жизни сельской. Куда же итти? Гдѣ жить?

Силанъ шелъ къ берегу Волги въ своемъ рваномъ костюмѣ и думалъ какую-то горькую думу. Ненастныя тучи низко ползли по небу, и холодный вѣтеръ развѣвалъ его длинныя серебристыя кудри. Онъ остановился на песчаномъ берегу, ища глазами перевоза на другую сторону рѣки, гдѣ виднѣлся большой городъ.

По Волгѣ сердито ходили бѣляки, и потемнѣвшая рѣка звенѣла грозно и неумолчно. У берега качался большой дощаникъ, а около него сиротливо пріютилась кучка печальныхъ бабъ. Онѣ испуганно вскрикнули, когда изъ-за бугра вдругъ появилась грозная фигура Силана въ синей курткѣ, съ развѣвающимися сѣдыми кудрями.

— Кого вы испугались, бабы? — могуче крикнулъ онъ имъ, заглушая вой вѣтра и любуясь расходившейся Волгой; какое-то теплое чувство разлилось въ его груди при видѣ бури и волнъ.

Хотѣлось заглушить тоску, вскочивъ въ дощаникъ, и устать, перескакивая съ вала на валъ.

— Да тебя же испугались, дяденька: вотъ ты какой страшный! — отвѣчали бабы, посмѣиваясь: онѣ знали этого "чудного" печника, бывшаго пѣвчаго, слыхали, какъ онъ поетъ за работой.

— А вы что тутъ дѣлаете?

— Да въ городъ намъ надо! А перевезти некому: нѣтъ мужиков-то!

— Давайте, я васъ перевезу!

— Неужто одинъ перевезешь? —удивились бабы.

— А то не перевезу? Валяй, садись, бабы! Живо пересуну!

Бабы начали усаживаться въ дощаникъ. Силанъ пересчиталъихъ, — бабъ было семнадцать. Когда все было готово, Силанъ скинулъ картузъ и куртку и, оставшись въ одной пестрядиной рубахѣ, сѣлъ въ весла, поплевавъ на руки.

— Кстись! —крикнулъ онъ громовымъ голосомъ: —съ Богомъ!

И ударилъ въ весла.

Бабы робко жались одна къ другой, а Силанъ мощными взмахами веселъ перекидывалъ дощаникъ съ одной волны на другую. Онъ то поднимался высоко надъ бабами на огромной волнѣ, то падалъ внизъ, и корма высоко поднималась. Холодныя брызги обдавали бабъ и самого Силана. Гайтанъ его грубой рубахи оборвался от напряженія груди, и брызги волнъ обдавали эту богатырскую мохнатую грудь. Сѣдые волосы развѣвались по вѣтру, а потное лицо Силана исполнилось необыкновенной отваги и удали.

— Эхъ, ты, Волга-матушка! —любовно гремѣлъ онъ, заглушая шумъ волнъ и вой вѣтра.

Дощаникъ летѣлъ, какъ стрѣла, разбивая могучія, ревущія, косматыя волны. Когда Силанъ подвелъ дощаникъ къ стоявшему на другой сторонѣ парому, съ маленькаго пароходика раздался восторженный возгласъ толстаго купца, хозяина перевоза, по обыкновенію пьянаго:

— Вотъ такъ богатырь! Люблю такихъ! На тебѣ, выпей за свою удаль, старичина!

И онъ далъ Силану двугривенный. Бабы, стряхиваясь, вылѣзли изъ дощаника на берегъ. Могучій облик Силана невольно нравился имъ.

— Ну, прощайте, бабы! —весело рявкнулъ онъ имъ.

— Куда жъ ты теперь, Силанушка? —причитывали онѣ: — нешто въ городѣ опять будешь въ соборѣ гудѣть? Силанъ тряхнулъ сѣдыми кудрями и отвѣтилъ бабамъ:

— Не! Уѣзжаю я! По всей Рассеѣ, значитъ! На одномъ-то мѣстѣ не люблю я жить!

И онъ сталъ подниматься въ гору, а бабы долго глядѣли, какъ вѣтеръ игралъ его длинными, сѣдыми, словно серебряными, кудрями.


Niva-1911-2-cover.png

Содержание №2 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе).— Стихотворение Пимена Карпова.—Талантъ, разсказъ Скитальца (С. Петрова).- Цвѣты крови и лазури. Вечерняя сказка М. Пожаровой.—I. I. Ясинскій. Очеркъ П. Быкова.— К. Е. Маковскiй. Очеркъ Г. Аркатова.—Экзотическія революціи.(Политическое обозрѣніе).—Въ Государственной Думѣ.—Смѣсь.—Объявленія.

РИСУНКИ. Къ 50-лѣтнему юбилею К. Е. Маковскаго (10 рисунковъ и 3 портрета).—Къ 75-лѣтію Полоцкаго кадетскаго корпуса (1 портретъ и 5 рисунковъ).— Вновь назначенный начальникъ Императорской Военно-Медицинской Академіи, лейбъ-хирургъ, т. с. Н. А. Вельяминовъ.—Домъ, пожертвованный А. Е. Бузовой городу Петербургу.

Къ этому прилагается „Полнаго собранія сочиненій Ант. П. Чехова“ кн. I.